— Ну… Я…
— Давай-давай, честный парень. Я же вижу — ты не врёшь нам, — Рональд покосился на того в полуулыбке, похожей на оскал.
— Я бы с радостью, друзья мои, — сцепил он ладони за спиной. — Но дело всё в том… Я бы… У нас нет квадроциклов — буквально несколько дней назад ребята уехали на них в Аипалувик и всё ещё не вернулись… Синячат, наверное.
— А Аипалувик — это?..
— Деревушка в двенадцати милях отсюда. Кстати, наш перевалочный пункт к Тагитуку.
— Потрясающие, блядь, названия…
— То есть ещё есть шанс найти их там и пересесть на нормальный транспорт — я правильно понимаю?
— Я… О! А, кстати, да! — резко оживился тот. — Хорошая идея!
— Ага. Потрясающая, блин. Давайте уже поедем, а не будем лясы точить.
Причин возражать не было.
* * *
До нашего перевала было всего-то двадцать четыре мили. Даже если учесть скорость грузовика, особенности рельефа и предположить сложность дороги — это было, максимум, два — два с половиной часа езды. И это было чертовски хорошо — на том милитаристском раритете чувствовался каждый ухаб, каждая кочка, на которую водитель откровенно специально наезжал, приносила отличные ощущения копчику и всему сопутствующему.
Деревянные лавки по обе стороны кузова грузовика действительно сильно напоминали мне о военных временах, когда автомат был моим лучшим другом и самым ценным сокровищем, а пыль и песок въедался в кожу и зубы, всё время преследуя зудом. Несмотря на моё… не самое удачное прошлое, я скучал по военной жизни. Ещё когда только вернулся, и мои редкие родственнички встретили меня с небольшим праздником, мой крёстный сразу сказал: «Я знаю, что ты чувствуешь: ты чувствуешь, что это всё — не твоё, — указал он на родственников, подразумевая под ними «гражданку» и гражданские дела в целом, — что тебя не понимают эти люди и никогда не поймут, а твоё призвание — умереть с оружием. Это чувство с тобой навсегда», — и как же он, сукин сын, был прав. «Никто не может понять морпеха так, как он сам. Либо как другие морпехи», — ко всем остальным типам войск в армии это тоже относится.
Всякий раз, когда я пытался говорить с кем-то про свою солдатскую жизнь… я видел ужас в глазах — жуть и страх, свойственные зелёным рядовым, свойственные гражданским, непонимание… особенностей событий и мысли, особенностей жизни вне крепких стен. Печально, когда люди смотрят на тебя либо как на калеку, либо как на героя — будто бы ради войны нужно быть либо самым бесстрашным и патриотичным сорвиголовой, либо ходячим мертвецом. Нет — всё дело было в мышлении.
Отсутствие опасности как уверенность в собственном бессмертии — это очень хрупкая, но мощная иллюзия. Сейчас ей окружают себя все, кому не лень, чтобы потом любое отклонение от плана в жизни, любой выброс из зоны комфорта вызывал жуткий, по-настоящему животный страх. На войне не так. Свистящие над ухом пули не заставляют бежать — они заставляют реже высовывать голову. Каждый раз отправляясь в бой чувствуешь… присутствие опасности и смирение с ней. Как длительная монотонная боль — отрицание сменяется гневом от раздражения, потом — попытками убедить себя в том, что всё не так плохо; суицидально-депрессивными мыслями о собственной скорой (и довольно бессмысленной) кончине, а затем, в конце-концов, смирением — принятием. Но это всё… Это лишь на войне…
Чёрт, мой крёстный был настолько прав, что даже спустя десятки попыток устроиться на «обычную» работу, я всё равно выбрал ту, где риск сравнительно выше, а количество людей сравнительно меньше — экстремальный туризм вправду чем-то похож на армейскую вылазку. Технически, по крайней мере — ты выходишь далеко от цивилизации, снабжённый только необходимым для достижения твоей цели, ты продвигаешься вперёд, несмотря на риск, а после достижения тебя ждёт такой же тяжёлый путь обратно. И люди — они вовсе не являются отморозками, живущими одним днём, нет — они тоже идут «в бой» за тем же… ощущением, что и ты, за чувством братства, единства в цели и победе — они идут ради себя, а не ради войны.
— В чём дело, Рональд? — вдруг раздался голос Джорджа, выкинувший меня из моих мыслей. — Ты сегодня какой-то… нервный?
Уэйн действительно казался неспокойным с утра. Его красные глаза и немного бледная кожа говорили о явно бессонной ночи, но лучше всего, разумеется, твердил об этом он сам — бранью и крайней нетерпимостью к окружающим.
— Да, парнишка, на тебе, блин, лица нет.
— Я в порядке, — пробубнел тот под себя. — Мамочки мне тут нашлись херовы…
— В порядке? — ухмыльнулся «мистер Смит». — Да ты, геолог, на ходячую мумию тянешь — ещё пара часов, и хоронить можно будет.