— Резонно, Даниель, — подытожил мистер Форвард. — Но скажите: а сколько отсюда до нужной нам деревни?
— Где-то… миль шестнадцать, если по прямой. Тринадцать с половиной, может быть.
— Около четырёх часов ходьбы, — тут же подытожил я. — И это на более-менее покладистой местности.
— С местностью… проблем не будет. Ну так что?
— Мистер Фогг, вы у нас являетесь экспертом в подобного рода вещах. Что скажете?
А что я должен был сказать? Наш проводник даже не рассказал о том, сколько времени у нас заняло бы ехать по объездам, если те вообще были. Сомневаюсь, что он хоть пытался рассматривать другой путь, а значит, если бы я стал противиться — он бы стал противиться в ответ, а мне это было ни к чему — шли мы налегке, работы, если я правильно понимал, вообще не предстояло — к чему было сопротивление? Разве что к тому, что чёртовы шумы в тумане доконали меня окончательно… Впрочем, поддаваться страху я не собирался — тогда я был явно сильнее всего этого.
— Согласен с Даниелем. Отдохнём здесь и выдвигаемся.
*В данном случае мистер Фогг говорит о «The Bloop» — звуку неизвестного происхождения, что был записан в глубинах Тихого океана в 1997-м году. Цитируя учёных, записавших The Bloop: «Было установлено, что [The Bloop] несколько раз возникал у южного побережья Южной Америки и был слышен на расстоянии 4,500 миль [5,000 километров]. Хотя звук имеет сходство с теми, которые издают живые организмы, даже большой полосатик [синий\голубой кит] не настолько велик, чтобы петь так громко. Эти звуки указывают на интригующую гипотезу о том, что в неизведанной темноте океанских глубин Земли скрываются еще более крупные формы жизни [чем ныне человеку известные]». Позже официальной версией происхождения звука стало столкновение айсбергов между собой.
Глава 3. Аклак Тактука
Когда мы вышли из Аипалувика, было примерно одиннадцать часов после полуночи. Поднявшееся во всю «силу» солнце в своих жалких потугах пыталось пробиться сквозь плотную стену из туч и густую пелену тумана, но куда там было ему — у всех сложилось отчётливое ощущение того, что утра просто не было, а термин «отвратительная погода» придумали специально для того дня.
Покинув дом, нагло занятый нами без разрешения, мы пошли прямо на северо-восток — в сторону той самой реки, у коей и должны были рыбачить местные. Даниель, как тот, кто ориентируется в любую погоду, двинулся первым, Сэм пошёл с ним, а я — замыкающим. Решено было идти колонной, так как в той мгле очень просто было потеряться. А потеряться в горах без телефонной связи и каких-либо ориентиров направления для наших учёных означало скорую смерть. Скорая смерть не была вариантом.
Река должна была показаться спустя семь миль. Постепенно спускаясь в низину, я буквально чувствовал то, как становилось теплее и как сгущался туман, превращаясь из слабой пелены в настоящую стену. Меньшее, чего хотелось в том пути — встретить тех самых медведей. Грозные бурые хищники — не ровня человеку в открытом бою. С чёрными медведями ещё можно было бы справиться или даже просто запугать, а вот с ними… Хуже были бы только полярные — кроме их агрессии и превосходящих размеров (как их бурых и чёрных сородичей, так и людей), от них в их заснеженной тундре было банально некуда бежать.
Забавно, но перед выходом мне довелось спросить Дэна о том, действительно ли выживший в затопленной деревушке старик ходил на рыбалку к той же реке, из-за которой погибла вся его предыдущая деревня, на что тот ответил, что соседство со смертью и одиночеством на Аляске являлись привычными вещами. И ведь действительно — многие, жившие в субарктическом поясе, и были такими людьми — жаждущими одиночества, не боящимися смерти. Многие должны были быть, ведь иначе было просто нельзя — иначе не получилось бы долгие-долгие месяцы или годы жить только с шумом ветра за стенами, не получилось бы привыкнуть к вечному молчанию как мира, так и собственному, не получилось бы верить в древних жестоких богов, но возвращаться на те места, где должен был умереть по их воле. У многих всё это действительно не получалось. Лишь единицам по миру, суммарно собирающимся в пару миллионов, был дан подобный дар — дар умиротворения в одиночестве.
Через сорок пять минут сырость и влага в воздухе начали концентрироваться — мы приближались к Сквирел. Но вместе с тем, как и следовало бы, усилился и туман — свернулся и загустел, словно молоко. Признаться честно, я видел такой всего пару раз за жизнь — когда всё исчезало уже на расстоянии нескольких футов от тебя, когда ты смотрел вперёд и лишь по полутонам да размытым очертаниям мог понять для себя хоть какие ориентиры. И, чёрт возьми, как же это было не к месту — все те шумы реки, бурлящая вода меж порогов, все те трещащие ветки где-то впереди меня — они только грели моё воображение.