— Располагайтесь.
Дверь со скрипом открылась, впустив нас и туман внутрь дома. Там было всё ровно так, как я и предполагал: стены из тёмных посеревших брусьев, куча выцветших тряпок, ковров, скатертей на полу и стенах, защищающих ту хибарку от холода, на редких окнах — тёмно-белые, почти прозрачные гардины, висящие на непрочной ниточке, и кругом она — пыль, несущая в себе запах времени.
— Вот уж не думал, что застану тебя в этом доме снова, — сказал Даниель идущему впереди Амаруку.
— Я здесь лишь до того времени, пока не построю алтарь.
Должен признать, со спины он сам походил на какого-нибудь старого хищника — накидка, точно сшитая из шкуры медведя, воротник из какого-то тёмного пушистого зверька, сами волосы, похожие чем-то на дикую волчью шерсть… Его точно нельзя было назвать человеком современным.
— Алтарь? То есть: Тек не врал, когда говорил, что?..
— Юный Теккейт слишком много болтает.
Мы вошли в небольшую комнатку, играющую роль гостиной. У окна с крестообразной деревянной рамой стоял старый стол, накрытый какой-то клеёнкой, у него — два стула и один табурет. Все стены были увешаны разными картинами или фотографиями, стёкла в рамах коих настолько запылились, что уже было невозможно разглядеть содержимое. Но также там были и символы старой религии — какие-то полотна с узорами, образы странных звереподобных существ, скрывающихся в лесах, различные символы из дерева или нитей.
— Ты же знаешь, что об этом думает…
— А ей-то какое дело? — старик взял с полки бледно-красный кувшинчик и, открыв его, наполнил комнату ароматом трав.
— Большое, Амарук. Она — мэр, а я — её муж. И наша задача…
— Ваша задача… — оглянулся он. — Кайана. Ты же не чувствуешь власть своей жены здесь, верно? Не чувствуешь свою собственную?.. Кто бы вообще мог подумать, что сын Адралтока и Атаксаки, пускай названный колонистским именем, будет пресекать веру своих предков, своей крови!..
— Не начинай. Ты — единственный, кто не прошёл через сиккитик из наших, единственный «старовер».
— Бред! — оскалился старик. — Ваша проклятая демографическая статистика не учитывает многих из нас.
— Не разделяй наш народ на «вас» и «нас». Даже если так, сколько здесь, по-твоему, «наших»? А «ваших»? Оглянись — многие из нас уже давно белые, как снег, а больше половины и вовсе смешанные. Даже твой сын…
— Не смей заикаться о моём сыне! Как ты можешь говорить всё это даже после того, что вы все!..
Тот ударил по столу кувшином, и дом накрыла тишина.
— Алтарь… — продолжил он. — Будет построен. Хочешь ты того или нет. Твои боги — это сказки. Мои же духи снизошли ко мне.
Даниель посмотрел на того со всем возможным презрением. Думаю, ему точно было что ответить. О, судя по продолжительному молчанию, у него было много того, чем он мог ответить, но нет — лишь выпустив свою ярость из себя громким выдохом, наш проводник покачал головой и направился к двери.
— Как знаешь, — его медленный шаг и тембр голоса говорили куда больше, чем он мог бы сказать словами. — В конце концов, я и так в курсе, что ты с высоты своего возраста не внемлешь моим советам.
— Если смеешь напоминать мне о!..
— Я ничего не смею, старый мудрый Амарук, нет — просто констатирую факт. Где Тек? — Дэн застыл у двери.
— Разумеется, в церкви, — тот высоко задрал подбородок. — Юный Теккейт тоже участвует в…
Но дверь захлопнулась, так и не дав старику договорить. Он всё молчал, смотря то на дверь, то на кувшин, то на нас. Нечасто в жизни мне доводилось чувствовать себя настолько нежеланным гостем.
— В общем… — попытался начать Джордж.
— Не думайте, что этот разговор никак не относился к вам, — он всё ещё держался за бледно-красный кувшинчик, словно за уплывающий от него оплот здравомыслия. — Вы не лучше, чем он. Вы здесь чужды. И они вас здесь не ждут. Если ваше правительство, что мнит себя хозяином этих мест, решило позволить вам опорочить Обитель — так и быть. Но наши обычаи вам придётся соблюдать. И то, как здесь к вам будут относиться, не регулируется ничем, — оглянулся он на нас и тоже направился к выходу. — Ни вашим богом, ни вашим правительством.