— Разбудите его, — ткнул старик на Даниеля, но никто не шевелился.
Учёные повалились у двери, как брошенные марионеточные куклы. Рональда одолевали настоящий страх и паника, Смита — непонимание и усталость, а Джорджа — одышка. И лишь один Сэм, пытаясь смотреть сквозь щель в двери, не уставал задаваться простым, но ни черта не риторическим вопросом:
— Что это за херня сейчас была?!
— Разбудите, я сказал.
Но никто и не думал двигаться. Ещё бы — погоня от медведя, ранение проводника, взятие в плен и странные… люди — этого всего было явно много для нескольких часов. Для одного дня или недели, месяца — этого всего было чертовски много для простых людей.
Глухой стук, и через мгновение в моей голове уже раздавался гул. То явно был не простой старик, старик с непростой жизнью — понимая, что я и Сэм были единственными, кто мог дать отпор, он быстро решил проблему, оглушив меня и не оставив тем самым собственную спину открытой, когда он двинется будить проводника.
Но именно там — на грязном, пыльном деревянном полу до меня и стало доходить: да, то действительно была простая католическая церквушка, построенная явно не католическим Амаруком. Странно было видеть шамана в таком месте, но ещё более странно было осознание, что он, якобы, возвёл это собственноручно. Зачем, казалось? Но если подумать, если правда переварить слова о том, что всё то место было «плодом сумасшествия старого шамана», то все те фотографии на стенах и люди на них… «Да — это точно были люди из прошлой деревни, — подумал я тогда, — из погибшей, исчезнувшей почти под корень деревни, чье название начиналось как-то на «А». И Амарук — он, получалось, был тем единственным выжившим, запомнившим тот кошмар. А это место… реконструкцией?». И хуже этого осознания, хуже того, что за нами и за Амаруком — единственным выжившим стариком-шаманом из той затопленной деревушки — сейчас гнался непонятно, кто, было лишь понимание, что этого «кого-то», по идее, здесь никогда не должно было быть.
— Встань, изувер! — по пустому залу эхом пронёсся хлопок от удара. — Чёртов предатель!
— Полегче с ним, пап! Агута разберётся, предатель он или нет.
— Не оставлю я ему одному такого удовольствия! — тот вновь ударил Дэна по щеке. — Я хочу, чтобы это животное само видело низость своего неверия! Чтобы само познало вкус неправоты, что несло все эти годы за собой!
— Пожалуйста, — Джордж, держась за сердце, еле выговаривал слова, — объясните, что здесь происходит!
В тот миг Даниель и открыл глаза. Амарук с потрясающей для старика силой одним рывком поднял того с колен и, приставив тот самый нож к горлу, громко зашептал всем присутствующим ответ, после которого Дэн впал в настоящую панику:
— Агута вам объяснит.
— Ты… сошёл с ума, старик, — попытался улыбнуться Дэн. — Ты же шутишь ведь, верно? Не надо…
— Конечно, шучу, — на лице того тоже появилась едва заметная, больше похожая на жалостливую, улыбка, что тут же исчезла за жестоким взглядом. — С таким, как ты, он даже разговаривать не станет.
Затем последовал очередной удар. Упавший Даниель вновь завыл, но ударивший быстро заткнул ему рот и, вновь приставив лезвие к горлу, обратился к нам:
— Бежать отсюда без него — самоубийство. Если хотите прожить дольше, чем несколько часов — подходите по одному к моему сыну, он свяжет вас верёвкой.
— Да?! А как насчёт того, что один из нас просто грохнет тебя и твоего сынка, ублюдок?!
— Можете попробовать. Но будьте уверены, — он сделал на шее нашего проводника небольшой надрез, — моя рука будет быстрее ваших. Сядьте на первый ряд и не сопротивляйтесь.
— Не взду!.. — Дэн хотел что-то сказать, но не смог — холод металла, вжавшегося в его горло, остановил поток слов.
— В ваших же интересах не медлить.
Всех нас посадили на первую скамью — прямо перед небольшим подиумом с пьедесталом на нём. Через пыльные окна пробивался слабый лунный свет. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем парнишка, вяжущий всем руки, дошёл до меня — кроме того, что он связывал руки каждому, он ещё и вязал нас между собой, будто бы мы действительно могли броситься бежать без проводника…
— Зачем ты это делаешь? — спросил его я, хоть и был уверен, что каждый спросил его о том же. — Просто послушание? Преданность отцу? — но тот молчал. — Ответь мне!
— Вы многого не видели, — стоило признать, что хоть на вид он и казался шестнадцатилетним не до конца сформировавшимся подростком, узлы он вязал очень хорошо. — Если всё получится — папа наконец сможет зажить спокойно. Как раньше — без ночных кошмаров, без постоянных плачей и выпивки… Без этой деревни, — он посмотрел мне прямо в глаза, силы в его взгляде было больше, чем я думал. — А этот шанс — всё, что ему нужно.