Справедливости ради, должен заметить, что если бы срочность контракта не была столь вопиющей, то и гадать бы не пришлось — я был полностью сосредоточен остаток дня и всю ночь на отчёте о горах, выбирал подходящие инструменты, прикидывал то, какое снаряжение было необходимо взять и просто готовился морально — верить строчкам «мы обеспечим вас всем необходимым» стал бы только законченный идиот.
— Прямо, блин, Американская Мечта… Интересно, здесь ещё играют джаз?
Сэм прилип лбом к иллюминатору, рассматривая спрятанные в елях да лёгкой, почти невесомой дымке тумана однотипные прямоугольные домики с острой крышей и, обязательно, крыльцом, располагающимся где попало. Облачённые в свои традиционно-нейтральные краски, те были построены то на небольших земляных насыпях, то просто на каркасе, выравнивающем и, так или иначе, немного возвышающем здание над грунтом — всё указывало как на сильные оттепели и осадки, так и на саму кривизну ландшафта — посёлок стоял у низины, спускающейся к одной из многочисленных рек Аляски. Но да — это было очень похоже на ту самую «мечту».
— Вряд ли эскимосы когда-либо играли джаз, — улыбнулся я.
— Инуиты, мистер Фогг, — тут же скорректировал главный, тоже изредка поглядывая наружу.
— Не одно и то же?
— А испанец и мексиканец — это одно и то же?
— В каком-то смысле, можно пр…
— Вот именно, — не успел я закончить, как тут же получил ответ — никогда не любил такие моменты. — Более корректно «инуиты», но правильно и «эскимосы», и «северяне», и «коренные американцы».
— Ха… Вот уж забавно слышать это определение в контексте эс… инуитов. И ведь, блин, правильно всё, самое главное.
— Что-то не так, мистер Сэм? — не зная фамилии, Джордж решил выкрутиться максимально неудобным образом.
— Да нет — непривычно просто. Всегда думал об индейцах, когда речь шла о «коренных американцах», об ацтеках, там… о прочей херне — не о них, в общем.
Самолёт резко пошёл на посадку, и всех нас тут же начало трясти, словно в каком-нибудь паршивом метро или на самом старом в мире поезде — посадочная полоса посёлка Кайана представляла из себя просто разровненную голую землю, ведущую в небольшой ангар. Что ж… хорошо хоть, что ёлке посреди всего этого прорости не дали.
— Прошу прощения за жёсткую посадочку — не самое ясное небо, как видите, — бодрым голосом сообщил пилот, выйдя к нам в своей песочно-земляного цвета куртке да выпустив трап самолёта. — Добро пожаловать в Нортуэст-Арктик! Кое-где разжиревших медведей у нас больше, чем людей, а шансов того, что вас найдут, если вы здесь пропадёте, нет почти никаких — замечательное место для семейного отдыха, ха-ха!
— Вдохновляюще, — устало ответил Рон и, взяв свою большую походную сумку, выдвинулся первым. — Но лучше бы молчал.
Снаружи в нос тут же ударил холодный воздух, несущий собою запах свежести и умеренной влаги. Мои глаза, ослеплённые не столь ясным, но всё же очень ярким небом, пережили один из самых потрясающих в моей жизни контрастов: от обычных домишек у грязных дорог, от серого и пыльного вечно раскачивающегося самолёта — к бесконечным лесам, к горам, чьи шпили рассекали горизонт на несколько частей, к стремительной реке в низине, что за теми самыми домишками, к потрясающей взор свободе, чья даль расстилалась до самого серого туманного облака, осевшего севернее на горы.
Когда смотришь на всякие города, на всё, что выше двух этажей и что распространяется чуть дальше, чем на две мили, то тебе тут же кажется, что вот они: весь мир, вся жизнь — сосредоточены в этих городах; что за городом находится только небольшой пригород, за коим следует новый город. Отчётливо помню, как удивился масштабам, переезжая впервые в жизни из штата в штат: впереди меня всегда были необузданные вечнозелёные леса, странные и потрясающие в своей странности переливы гор, забытые и заброшенные домишки среди бесконечных зелёных полей — несколько часов без признаков людей, показавшиеся мне вечностью. Да, именно тогда я и понял — осознал, что цивилизация распространилась не так широко, как хотелось бы человеку, как ему представлялось. Прогресс — может быть, но не цивилизация. И это было прекрасно.
Однако всё хорошее рано или поздно всегда заканчивалось — очнувшись от созерцаний видов и недостижимых хребтов, приходилось вновь опускаться на землю. Вязкую, всё ещё влажную, даже мокрую от прошедшего дождя. Одно забавляло — слово: «блядь» от Рональда Уэйна под каждый его чавкающий грязью шаг.