И Смит… Он даже не удосужился посвятить меня… даже не попытался как-то сжульничать! Ведь… Ведь и он — и он тоже считал Рональда Лео Уэйна угрозой. В каком-то смысле, между нами, оставшимися в живых, всё должно было быть просто: его поступок был логичен, а доверие было утрачено. На деле же… На деле было куда сложнее.
— Эй, Фогг, — окликнул меня спустя какое-то время Смит, — не хочу прерывать ни тишину, ни твою внутреннюю дилемму, но как думаешь: что нас ждёт в Кайана?
То был чертовски хороший вопрос. Что могло бы ждать? Мёртвый город? Опустевший от убийств? Пополнившийся от трупов? Что бы могло быть там такого? А если… ничего?
— Не знаю… — задумчиво потянул я. — Трудно предсказать.
— Именно. Телефон всё ещё у тебя? Ты же не оставил его гореть вместе с негативными воспоминаниями?
— У меня.
— Отлично. Раз ты за рулём — можешь дать его мне. Лучше связаться с кем-нибудь до того, как мы въедем в обитель прогресса, — мы смотрели друг на друга, но телефон я отдавать не спешил — некоторые вещи стали сложными, но другие оставались кристально ясными. — Понятно… — он развернулся к боковому стеклу и застыл, но уже через секунду вновь развернулся обратно. — Знаешь, тебе серьёзно придётся пересмотреть своё отношение к вопросам доверия, если в той деревушке всё будет не так спокойно.
— Увидим.
— «Увидим»… — пародийно-низким тоном повторил тот. — Инструкция о том, как с расстояния двух миль определить солдата: дневной словарный запас равен количеству выдаваемых патронов, — я обернулся на него, удивляясь то ли наглости, то ли честности. — А что? Нет, подожди, ты вообще пробовал слушать себя? Такие односложные ответы, что я… Сука!
Резко переведя взгляд на дорогу, я успел увидеть пару жёлтых глаз и кучу оскаленных клыков. К честности своей должен заметить, что Смит, несмотря на его «лёгкое» отношение к смерти, был пристёгнут ремнём безопасности. Я — нет.
Удар. Изображение в глазах тут же поплыло, когда мой висок встретился с ободом руля; звуки отдавались лишь глухим эхом, а большинство из них вовсе пропадало, словно утопая в наглухо закупоренной бочке. И боль — её, должно быть, было меньше всего. Страх был сильнее в разы, страх говорил: «Поднимайся. Второго шанса не будет».
— …ви его!.. — слышал я через темноту. — Фогг! — голос принадлежал, разумеется, Энтони — …на газ!..
Следующее ясное мгновение: раздался щелчок ремня где-то вдали, что-то откинуло мою голову прочь от руля, а ноги — от педалей. На фоне звучал громкий, порывистый рык. Где-то я уже слышал такой. Ещё до того… До Аляски.
Вновь раздался удар — более громкий, более… трещащий. Моё лицо вновь встретилось с ободом руля. Сквозь гул я слышал шум колёс, месящих грязь. Хаотичный, пугливый, очень быстрый. Но мы не пытались убежать от чего-то — мы стояли на месте…
Как бы я ни пытался оставаться в сознании, через секунду к моей темноте присоединилась и тишина.
* * *
Пришёл в себя я посреди глубокой ночи, холодной и опоясывающей. Первое, что увидел — пар клубами выходил из моего рта. Первое, что ощутил — оледеневших ладоней я почти не чувствовал.
Моё тело всё ещё сидело на водительском сидении. Из-за треснутого лобового стекла открывался отличный вид на широкий ствол ели, почти плотно прилегающий к капоту. Почти — потому что между ними застряло грузное, полностью покрытое шерстью и кровью тело. По правую руку от меня — на сидении штурмана всё так же сидел Тони, бездумно пялящийся в темноту. Весь в крови.
— Хороший сентябрь, а? — как-то странно-безразлично простучал он зубами, размазав кровь на носу. — Минус семь… Или больше.
В немой тишине я попытался завести двигатель — бесполезно. Машина кряхтела, словно умирающее животное, но заводиться отказывалась. Я перевёл взгляд на своего попутчика, на что тот лишь молча замотал головой: «Нет, — кивок был отрицательным. — Нет… Мы идём пешком».
Дверь грузовика открылась, мои ботинки грузно впились во влажную грязь, погрязнув в ней на дюйм-другой. Две передние покрышки нашего переднеприводного автомобиля оказались искрошены в настоящий фарш, диски — помяты и треснуты в нескольких местах. На капоте было полным-полно разных вмятин, заляпанных то кровью, то землёй, но главное было у самого дерева — существо, задавленное спелеологом.
Израненный, пробитый несколькими ветвями и переломанный по длине всего хребта, в нескольких дюймах от земли свисал медведь, зажатый и прижатый холодным металлом. За кровью, за настоящим алым покрывалом, окутавшим его, всё ещё была видна куча свежих ножевых ран; сам нож, застрявший между черепом и шеей, тоже был хорошо виден, но главное… Медведь был похож как раз на того, кого описывал нам Даниель: с огромной раной на грудной клетке, частично обнажающей рёбра; с разорванной щекой, показывающей клыки; без одного глаза, коего он точно не лишился, пока я был в отключке; без уха; очень большой и, что странно, очень костлявый… Он лежал там мёртвым.