Вытащив нож, я вновь вернулся в машину, не сказав ни слова. Тоже долго смотрел, пялился в бессмысленную пустоту, чтобы потом, переборов трусость, спросить очередную глупость:
— Думаешь, медведь был реальным?.. Сколько времени прошло, а на нём нет ни единого признака… Ни единого… И все раны…
Но в тот раз промолчал сам Смит. Лишь через целые минуты я понял — он всё смотрел на нож. Смотрел и, наверняка, проигрывал раз за разом то, как ему пришлось в одиночку выходить из машины, вставать впритык и бить то костлявое чудовище, наносить удар за ударом, слушая рык, перекрывающий весь остальной мир, рискуя каждый раз попасть под ловкий, но неудачный взмах лапы — первый и последний; молиться всем богам, чтобы металл, удерживающий то чудовище, не дал слабину; чтобы сама его рука не дала слабину… даже не зная, с реальным ли медведем он сражался.
— Ты как? — искренне спросил я его.
Он развернулся на меня полностью, но вновь ничего не сказал. На его лице, сверху-донизу покрытом кровью, читались чистейшие шок и усталость. Он не знал, что мне ответить. Да и то, каким был бы ответ, ничего бы для него не изменило.
— А ты?
Все мои рёбра до единого болели; моё лицо — правая его часть, по крайней мере — ныла от удара, и мне очень не хотелось бы смотреть на себя в зеркало ближайшие пару недель; мои ноги и руки немели от холода; а в моём сердце были лишь укоры к самому себе.
— Так же, — едва произнёс я, смотря на него.
— Вот и хорошо, — отвернулся он в темноту. — Больно… Значит — мы живы… Если нам больно…
Следующие несколько минут мы сидели в тишине. Ветер всё дул сквозь туман, донося до нас треск деревьев, очищенный от посторонних дневных шумов. За пеленой всё ещё наверняка светила луна; весь остальной мир, уверен, ждал момента, чтобы начать новый день. «Всё продолжится, — говорила нам ночь. — С вами или без вас».
— Нужно идти, — Тони, затянув шину на ноге, невольно оскалился от боли. — Сможешь?
А что я? Я-то всего лишь был идиотом, что в суматохе забыл пристегнуться; что вырубился, оставив своё тело один на один с тем, кому меньше всего доверял; что проспал как все моменты выбора, так и все моменты ответственности, но всё ещё был жив — мне нельзя было жаловаться, мне везло.
— Да, — устало кивнул я тому.
Мы оба открыли двери и спрыгнули в вязкую грязь. Туман окружал нас со всех сторон, скрывая следы шин, а сырость и влага разъедали их, разравнивая землю в неидеальный, но однообразный поток. «Не так просто», — зло шипела на нас серая стена. Но вдруг позади меня ярким лучом вспыхнул свет — спелеолог стоял и держал в руках мощный, пускай и очень узко светящий фонарь.
— Взял в том домике, — зачем-то объяснился он, подходя ближе.
За тем лучом он выглядел настоящим стереотипным злодеем — продажным копом, что направлял на тебя чёртову лампу, почему-то всегда стоящую на столе в комнате допросов, и всё пытался выведать всю «ценнейшую» информацию; тайной главой какого-нибудь синдиката, чьё лицо никогда не попадало в объектив камеры; человеком, что продал чужую шкуру, чтобы спасти свою, а потом бесстыже пытающемся откупиться — вся моя логика, все чувства и инстинкты говорили о том, что там, за светом фонаря стоял плохой парень. Но как только он дошёл до меня, как только поравнялся со мной — мы уже оба были за этим светом фонаря. Я ведь… был таким же, верно? Даже если учесть то, что в той ситуации не было простых решений, я всё равно оставался… соучастником?
Думаю, нормальный солдат быстро решил бы для себя тот вопрос морали — принял бы самую удобную для себя точку зрения и ринулся бы дальше в бой. Но нет — не я. Не такой солдат, как я.
— Думаешь, пять миль мы проехали?
Я оглянулся по сторонам: мы стояли посреди грязной узкой дороги, зажатой елями и редкими степями в одинаково тёмном лесу. Проехали ли? Да даже сам чёрт не знал ответа. Я попытался достать телефон из внутреннего кармана куртки, чтобы проверить и связь, и время, но вытащил лишь помятый ударом кусок металлолома. «Вот и всё», — понеслась мысль в голове и тут же упала вместе с тем куском в грязь.
— А это важно? — всё глядел я на сломанный смартфон.