— Дохрена ты выёбисто говоришь для того, кто стоит на месте, — Рональд, в одиночку держащий под руку Даниеля, вышел из домика.
— Лучше закрой свой рот, чужак, а не то…
— Не то что? Твой грёбаный сынуля и мне колено пробьёт? Что вам от нас нужно, а?!
Амарук, резко повернув корпус, приставил нож прямо к горлу геолога и, посмотрев на того со всей возможной для прожившего жизнь отшельника ненавистью, произнёс:
— Чтобы вы молчали и шли вперёд.
С лица Рональда не спадала улыбка, больше похожая на оскал. Он пытался бороться, пытался казаться более сильным, нежели был на самом деле. Ему это удавалось.
— Давай пустим его вперёд, пап. Добрые намерения, плохие намерения — ты видел, что они сделали с Инуком.
— Инук теперь у Агуты.
— И что?! Ты видел, чтобы хоть кто-нибудь вернулся вместо него?! Как ты вообще можешь так говорить, когда речь идёт о!..
— Ладно! Ладно… Но вперёд пойдёшь ты, — после этих слов я почувствовал, как остриё лезвия ткнуло меня в спину через куртку. — Если захочешь увидеть свою команду живой — не побежишь.
— Почему ты вдруг решил?.. Чего мне?..
— Вперёд, — остриё ткнуло меня ещё больнее. — Не заставляй смерть дожидаться.
Другого не оставалось — пришлось идти вперёд. Через страх… Нет, даже хуже — через незнание собственного врага. Человек, пробивший собственному собрату ногу стрелой, не стал бы бояться другого человека. По крайней мере, если бы тот был один. Так что это было?.. Медведь? Что похуже?
Я неспешно и осторожно зашагал к церкви — туда, куда кивком указал мне Амарук. Ступая так, будто в земле были закопаны мины, оглядываясь, будто в каждом доме была засада, а на каждом дереве был снайпер, внюхиваясь и вслушиваясь, будто по многоквартирному дому пустили газ, а я собирался дать смерти прикурить. Чего мог бояться такой, как Амарук? Чего мог опасаться?
«Хуже гибели только ожидание гибели», — сказал как-то какой-то мудрый и, по-видимому, живучий сукин сын. Он был прав. В тот момент, когда мой бок царапало лезвие, мой взгляд лишь искал, за что бы ухватиться — где же должно было произойти то самое изменение, влекущее за собой опасность? Но ничего не происходило. Деревья всё так же трещали своими ветвями, в домах, кажущихся пустыми, всё так же не горел свет, а ещё были люди, всё так же бродящие вокруг.
И тут меня словно осенило: если и было что-то, о чём знал и чего боялся шаман, то был и шанс на то, что об этом знал Даниель. Я лишь на немного замедлил свой и без того крошечный шаг, чтобы оглянуться на того, но бесполезно — кажется, он отключился из-за болевого шока.
— Стой! — вдруг остановил меня старик, и мы замерли на месте. — Не шевелись.
Глаза бешено дёргались в поисках опасности. Вправо-влево, влево-вправо. Безумно быстро билось сердце, пытаясь вырвать грудную клетку. Как бы ни пытался избавиться от страха — это инстинкт, нельзя избавиться от подкорки собственных мозгов, можно только подавить, но… и этого не получалось. Совсем не того я ожидал от вылазки в горы, чтобы настраивать себя на опасность.
Мы простояли так целую вечность, слушая давящую тишину, прерываемую лишь холодным ветром, пока я не увидел его — слабо заметный силуэт, летящий через дымку возле нас. «Какой-то житель?» — промелькнуло у меня в голове. Но почему приближающийся сосед заставлял старика, чьё лицо застыло то ли в злости, то ли в презрении, бледнеть?
«Деревня у пещеры заброшена, — вспоминал я тогда. — Лишь плод сумасшествия местного шамана», — но тогда… кем были все эти люди?
Как только силуэт начал приближаться, мой рот прочно закрыла рука, а остриё пробило куртку, оставив небольшое ранение на спине. Намёк был более, чем понятен — не издавать ни звука. Тень становилась всё ближе. Разгребая собою туман, она медленно плыла в нашем направлении. Ни звука шагов, ни амплитуды рук, ни даже… ни даже движения ног. Тогда я и понял, в чём была странность: люди, двигающиеся по деревне, не делали ничего, чтобы двигаться — они действительно «плыли» в тумане, лишь изредка покачиваясь из стороны в сторону.
И глаза. Чем меньше расстояния между нами оставалось, тем больше я понимал: мне не удавалось разглядеть ни одной черты лица, кроме глаз. Ни цвета волос, ни формы головы, ни выражения эмоций — чернота. Но только не глаза. О, их было видно более, чем хорошо. И ещё они казались круглыми. Слишком круглыми.
Ближе. Ещё ближе. Кем был этот силуэт? Чем он был?! Почему, сколько бы он не приближался, он не становился отчётливее?!
Позади меня вдруг раздался тихий, но очень быстрый шёпот на неизвестном мне языке — парнишка-лучник нашёптывал что-то, совсем не скрывая своего страха. Когда мы поравнялись с той тенью, клянусь честью, я не слышал ни дыхания, ни шума от ходьбы, ни даже шарханья штанин одна об другую — ровным счётом ничего. Да и он сам… прошёл мимо, словно нас и не существовало.
— Ёбаный… — не успел Рональд выговорить, как рыжий парнишка тут же закрыл ему рот.
— Идём дальше, — почти беззвучно прошептал мне старик, и мы пошли.
Шаг за шагом мы приближались к церкви, шаг за шагом многие тени, бродившие вдали от старой избушки, становились всё ближе, шаг за шагом непонимание того, что же всё-таки происходило в той деревне, росло.
— Они окружают нас, па, — быстро оглядываясь по сторонам, торопил шамана его сын.
— Не сбавляй шаг.
— Что за херня здесь вообще происходит?!
— Закройте рты, если жить хотите, и идите вперёд, — то был первый раз, когда с ним никто не спорил.
Сколько бы мы ни прошли, церковь, казалось, не приближалась — всё тот же старый деревянный крест витал над туманом ровно на том же расстоянии. Хотелось идти быстрее, хотелось бежать быстрее, но не было возможности — старик крепко держал меня за плечо, буквально впиваясь в него своими когтями через куртку.
— Эй, старикан, не хочу нагнетать, но твои ебучие дружки…
Мы оглянулись и увидели, что все фигуры застыли прямо позади нас. С того расстояния, что отделяло нас, невозможно было разглядеть, но готов спорить, готов поставить все деньги мира и своё звание, что в тот момент, когда мы посмотрели на них, они смотрели на нас.
— Хватайте предателя под руку и ускоряемся, чужаки, — всё таким же спокойным тоном ответил Амараук. — Побежите — умрёте.
Нельзя было придумать худшей ситуации, и дело было даже не в угрозе жизням или страхе неизвестности, нет — дело было в доверии врагу: некому было верить, кроме врага, так что приходилось подчиняться.
***
Двери церкви отворились и, как мы вошли, тут же заперлись. Изнутри здание казалось бы типичной католической церквушкой, если бы не одно но: куча фотографий на стенах. Самых разных: портреты мужчин, женщин, детей, стариков, фото с рыбалки, охоты, различные трофеи или просто приятные глазу пейзажи, мелькающие в тусклом свете восковых свеч.
Пыльные окна, пыльные скамьи, рядами идущие к пьедесталу с большим деревянным крестом на нём, комната пастора за всем этим — всё в том старом здании было таким, будто бы его не трогали целую вечность. Но было что-то другое — запах трав, смешанных друг с другом, характерный привкус сырости на языке. Да и… кто-то же зажёг свечи, верно?
— Разбудите его, — ткнул старик на Даниеля, но никто не шевелился.
Учёные повалились у двери, как брошенные марионеточные куклы. Рональда одолевали настоящий страх и паника, Смита — непонимание и усталость, а Джорджа — одышка. И лишь один Сэм, пытаясь смотреть сквозь щель в двери, не уставал задаваться простым, но ни черта не риторическим вопросом:
— Что это за херня сейчас была?!
— Разбудите, я сказал.
Но никто и не думал двигаться. Ещё бы — погоня от медведя, ранение проводника, взятие в плен и странные… люди — этого всего было явно много для нескольких часов. Для одного дня или недели, месяца — этого всего было чертовски много для простых людей.
Глухой стук, и через мгновение в моей голове уже раздавался гул. То явно был не простой старик, старик с непростой жизнью — понимая, что я и Сэм были единственными, кто мог дать отпор, он быстро решил проблему, оглушив меня и не оставив собственную спину открытой.