Cейчас он походит на омертвевшую и пустую оболочку с запавшим взглядом, неловкими движениями и ощутимым холодом внутри. Обнаженные загорелые руки покрыты мелкими мурашками, а в пальцах зажата тлеющая сигарета — кажется, просто так.
Пепел падает прямо на пёстрый ковёр квадратного коридора.
Свет только на кухне — и то тусклый, от одинокой лампы из цветного стекла в оплётке бечёвки. На столе книга в светлой обложке со звёздами, силуэтом пары и завитками названия, на плите — нетронутый подсохший рыжеватый пирог. На одном из стульев скомкан огромный серо-бордовый шарф, словно его только откинули в сторону после чтения книги. То ли второпях, то ли просто небрежно. С надеждой на скорое возвращение.
Дождь за окном усиливается и всё громче стучит по стёклам.
Даня с хмурым видом прислоняется к плите и как-то растерянно то ли спрашивает, то ли предлагает:
— Я чай заварил. Кажется… будете?
— Нет, спасибо, — отвечает Кирилл. — Я знаю, что это едва имеет значение, но её смерть была лёгкой и быстрой. Никаких мучений или боли.
— Да, хорошо. Сегодня звонил родителям, они в отпуске в Праге и вряд ли вообще поняли, что я сказал. Может, потому что сам не понимаю, что произошло. Мне всё слышится, как поворачивается ключ в замке, и её голос с порога.
Николай изнутри дёргается от этих слов.
Пятнадцать лет прошло, а он как сейчас помнит, что ждал Киру каждый тоскливый и бесконечный вечер в отчаянной и горькой надежде, что она вернётся. Однажды. Ведь как может быть иначе?
Даня резко замолкает и теребит в пальцах глиняную фигурку слоника. Немного неуклюжую, с крохотной трещинкой на боку и задранным вверх хоботом. Ещё несколько похожих на крепкой полочке над кухонным столом у стены.
— Она постоянно ругалась на то, что я тащу домой всякий хлам, который только пыль копит. И при этом у неё целых две полки с такими фигурками, представляете? Я как-то… не замечал, что ли.
— Когда Кира исчезла, я не мог заставить зайти в её комнату, от которой она вечно меня гоняла. Прошло несколько дней, помню, искал одну из своих кассет, а нашлась она в плеере Киры, оставленном на столе. И рядом список песен, которые ей понравились.
Даня зажмуривается, сдерживая рвущуюся наружу едкую и горькую боль, и весь съёживается. Его потряхивает от холода — он в одной тонкой футболке, а от окон тянет сырым дождём и стылым воздухом.
Чем-то мертвенным.
Наверное, так по осени замерзают души в тоске по тем, кто уходит за мрачный порог, чтобы больше никогда не вернуться. В долгие дожди и туманы полей с круглыми силуэтами тыкв и терпким ароматом ритуального колдовства.
Никакие огни мегаполиса не могут стереть того, что в крови у каждого мага, что проглядывает сквозь деловые костюмы, яркий свет экранов смартфонов, бетон и стекло высоток. Первозданные стихии, влажная земля под босыми ступнями, запах костров с ритуальными подношениями, дикие ветра и океанские волны.
И отчего-то осень пропитана сейчас ими сполна.
Кирилл быстро уходит в комнату — он здесь куда увереннее себя ощущает, чем Николай, — и возвращается с явно первым попавшимся свитером толстой вязки, от которого едва заметно пахнет морем. Всё-таки заварив какой-то сбор в белом с коричневым чайнике, аккуратно уточняет
— Ты хотел что-то рассказать?
— Я не знаю, важно ли это, — Даня с каким-то удивительным удобством устраивается на жёсткой табуретке, притянув к подбородку одну ногу, — но я всё думал, почему Сара ничего не говорила про своего мужчину. Более того, она будто и не хотела, чтобы я вообще о нём знал. Она очень смутилась, когда я вернулся и сразу сказал, что в доме пахнет мужским одеколоном. Ничего такого не имел в виду, конечно, нет! Но она всегда отвечает… точнее, отвечала… если я спрашивал напрямую. А тут только одни недомолвки.
— Тебя это не удивило? — уточняет Николай. — Когда вокруг такая чертовщина, а твоя сестра…
— Только не обвиняйте Сару! — резко кидает Даня, и от его злой, пронизывающей ярости сразу как-то не по себе. — Она бы никогда не предала никого из нас. В этом я уверен.
— Она пропускала в клуб теней. Проход с нижнего этажа ведёт в здание с сильным магом-тенью. Возможно, он натравил на Сару то, что убило её. Все её намёки вопят об участии в творящемся хаосе.
Даня молчит, уставившись в одну точку перед собой, поникший, угнетенный своим горем и хуже всего — клубком вскрытых тайн, очерняющим близкого человека.
На мгновение Николай представляет себя на его месте. Как бы он отреагировал, если Кира не случайная жертва и не заблудившаяся во мраке девочка без света и выхода, а одна из свиты того же Олега? От такой мысли сердце сдавливает тугими лентами боли, но, в конце концов… что он может знать?
Что лучше — смерть или предательство?
Кирилл молчит, не вмешиваясь.
— Так ты смог что-то выяснить?
— А? Да. Подождите.
Даня приносит сложенную пополам фотографию из полароида с замявшимися уголками. Изображение тёмное и немного мутное, Сара в профиль к камере в любимом серебристом платье, облегающем её фигуру, как гладкая кожа с чешуйками, и нитями жемчуга на плечах. Скорее всего, её клуб — или какой-то приём.
— Сара всегда, — Даня снова запинается, — любила собирать мелочи, касающиеся её отношений. Когда-то даже оставляла на память рубашки мужчин, с которыми провела ночь, а в телефоне была куча фоток, но не в этот раз. Но я знал, что хоть что-то у неё должно остаться. Это я нашёл в одном из ящиков.
Николай неуверенно передаёт фотографию Кириллу, не зная, как тот отреагирует.
На будто случайном снимке Сара улыбается и обнимает за шею Диму Мойову, её пальцы едва касаются вьющихся колечек на кончиках волос.
Последние слова Дани звучат тихо и в то же время — крепким настоянным ядом.
— Кто бы ни убил мою сестру, какие бы ни были причины — он мертвец.
***
— Ублюдок!
— Кирилл!
— Я убью его, клянусь всеми стихиями, я расплавлю его до костей! Сукин сын!
— А ну стой!
Кирилл выскакивает из подъезда, как ошпаренный, и теперь мечется по стоянке перед домом разъяренным раненым зверем. В окружении полога тени, распахнувшейся зыбкой угрозой за его спиной, и с кружащей вокруг магией во всей красе, он похож на сплетение дыма и искр, и капли дождя с шипением растворяются вокруг.
Николай вмиг оказывается перед ним, сам окруженный выгибающимися щитами и с бешено бьющимся сердцем.
— Замолкни и послушай!
— Чего тут слушать, а? Ты понимаешь, что у него в руках сейчас Кристина?
— Ты забыл его слова? У них есть способы справляться со стражами и тенями. Остынь ты и послушай!
В лицо хлещет дождь, а далёкие раскаты грома становятся всё ближе. Кирилл замирает, не замечая ничего вокруг, ослепленный страхом и отчаянием за других. Как всегда, ему сейчас едва ли не плевать на себя, и тем самым представляет отличную мишень.
— Снимок ничего не значит. Это лишь предположение. Дима — маг крови, я уверен. Но не усмиритель теней.
— Ты думаешь на Олега?
— Да. Дима мог уговорить Сару помочь им, но убивал бы не тенями.
— Тогда я разрушу его. Вряд ли можно уничтожить Григорьева простым способом — сам знаю, как мощна тень и что она даёт. Я раскрошу её саму, а он вряд ли сможет жить после такого.
Николай молчит. Он уверен в словах Кирилла и ни на мгновение не сомневается в его решительности, в конце концов, его выдержки и упрямства хватило, чтобы два года сопротивляться тёмному духу внутри себя.
— Хорошо. Только не в таком состоянии. Саша тоже геройствовал под порывом чувств. Сам же видел, что творилось с Сюзанной. Не всегда нужно сгорать дотла. Ты слишком привык себя хоронить заранее. Разве легче будет твоей матери, если не станет Олега — и вместе с ним и тебя? Или Дане, который только что потерял сестру?
Для Николая это едва ли не прописная горчащая истина, замкнутая где-то между ударами сердца, впитанная в саму кровь в жилах. Может, потому что ему досталось быть одному, вырывая по очереди каждого близкого человека из собственной сердцевины.