Даня осматривается по сторонам, и когда свет пламени падает на его лицо, видно, что оно мокрое от слёз. Кажется, он единственный из них троих, кто не стеснялся ни своих чувств, ни разговоров обо всём на свете.
К сожалению, кошмары не всегда те, что во снах и спасительных иллюзиях, а всего лишь хрупкая реальность здесь и сейчас. Отнятые от бессилия вздохи и движения сердца, раздирающие душу в мясо горе и боль, безвкусный дым между пальцами и стоны выживших за спиной.
— Это не сон. Давай-ка я позову лекаря, у тебя кровь идёт.
— Нет! — Даня вскидывается и крепко вцепляется в руку Кирилла, едва не заваливаясь вперёд. Его глаза темны от горячей боли. — Не уходи, останься. Я хочу знать, что произошло. Я хочу знать, почему Сара… почему…
— Хорошо. Но у меня пока только догадки.
Вскоре их находит Изабель. На ней уже нет ни пончо, ни перчаток, наверняка она, как и Лиза, помогала чем могла, пока отец связывался с Бюро и докладывал коллегам. Осторожно опускается на корточки и произносит с искренним сочувствием:
— Мне так жаль. Бедный мальчик.
Даня, кажется, не узнаёт её, снова впав в какое-то мутное оцепенение — или, возможно, подействовал успокаивающий отвар в стаканчике. Кирилл не хочет оставлять его одного и только просит привести кого-то из лекарей.
Вместе с ними приходит и Николай, уже успевший сменить порванную и мятую косоворотку на чистую и выглаженную. Он показывает взглядом куда-то за спину, скорее всего, на Шорохова. Разрушенный клуб с запахом разлитого алкоголя и крови явно не лучшее место для тайн прошлого. На какой-то момент Кирилл думает, что у него нет больше сил на какие-то разборки, мысли, планы, действия. Просто… хватит. Но мгновение душевной слабости проходит, вытесненное горькой и отчаянной злостью.
Николай терпеливо ждёт, давая краткое время побороть в себе пустоту. Отвечает подошедшему и явно взволнованному Саше с ворохом заметок в руках и внимательно слушает его эмоциональный рассказ, вглядывается в его записи, а потом кивком отпускает.
Кирилл дожидается, пока Даня не задремлет от снотворного и, уверившись, что тот не останется сейчас один, решает вместе с Николаем, что надо всё-таки поехать в Службу — к последним новостям, центральному месту сбора стражей и подальше от проклятого клуба, в котором теперь воняет тленом и смертью.
***
В Службе, кажется, собрались все стражи Москвы в ожидании распоряжений.
С такой единой и мощной угрозой, исходящей от одного мага, они ещё не сталкивались. Николай сам чувствует себя сбитым с толку, но он последний, кто имеет право на малейшие признаки неуверенности. Когда они втроём с Кириллом и Шороховом входят в светлый холл с журчанием искусственного водопада, где на диванах настороженными чёрными птицами расселись напряжённые стражи, то все взгляды устремлены именно на него.
Невозмутимая Варя уже рядом в алом вечернем платье в пол, волосы собраны в объёмную косу с живыми цветами, а в ушах поблескивают изящные перламутровые серьги-бабочки.
Вряд ли она планировала очередной поздний вечер, перетекающий в ночь, в неспящей Службе, но выглядит так, словно у них обычная утренняя летучка. Николай на ходу слушает о срочном звонке Якова и его ярости о теневой угрозе в заброшенном здании, о новостях из Академии и уведомлении от Аманды, что Бюро готово помочь чем угодно.
У него ощущение, что теперь все ждут чего-то именно от Службы и стражей, которых сами же многие кляли от всего сердца, плевали в спины и старались держаться как можно дальше. А теперь оказывается, что худшие подозрения магов подтвердились — вся угроза от самого мира теней и их злой и тёмной природы.
Вот только и справиться с этим могут сами стражи.
Ко всему прочему он видит, что притихший Кирилл с посеревшим лицом сам не свой после гибели Сары, а рукава косоворотки натянуты до середины ладони, явно скрывая что-то. Нет времени ни на скорбь, ни на оплакивание потерь, но ещё он знает, что сейчас Кирилл может быть опасен — и в том числе для самого себя.
Ослабленный после двух схваток и выплеснутого огня, он сейчас податлив для влияния внутреннего монстра.
И если Кирилл был тем, кто готов вытащить из дымчатого и тусклого мира теней, то Николай ни за что не даст ему провалиться в чёрную бездну отчаяния и горькой пепельной вины.
Они якорь друг для друга, и неважно, что вокруг — угроза из черно-белого мира или боль от смерти близкого человека.
Николай будет рядом, стоит Кириллу просто дать любой знак.
Впрочем, иногда помощь больше всего нужна, когда её не просят.
Шорохов в чёрной форме, с прямой спиной и тростью вышагивает по зданию, как хозяин по псарне, едва удостаивая вниманием хоть кого-то вокруг. Мимо курящих в коридоре печатников, шумных закутков кухни с запахом кофе и трав и распахнутых сейчас дверей офисов.
Его провожают настороженными взглядами и тут же возвращаются к своим разговорам.
Николай, следуя за ним чуть за спиной и бок о бок с Кириллом, ощущает себя тайным смотрителем брошенных владений в пропыленной форме и с обтрепанным сердцем, который теперь знает больше вернувшегося из забытья начальника.
Чувствуя на плечах давящую груду ответственности, а внутри — царапание коготков тревоги и даже страха, он на ходу коротко и быстро отвечает Варе, которая ни капли не смущается восхищенных взглядов себе вслед.
— Общий сбор через полчаса в конференц-зале. Печатникам быть настороже. Яков, если хочет что-то обсудить, пусть приезжает лично, у меня тоже есть несколько вопросов. С Амандой свяжусь позже. По Академии присылай материалы на почту, как есть, разберёмся. И, Варя…
— Да, Николай Андреевич?
— Кофе, пожалуйста.
— О, конечно, сейчас всё будет.
Шорохов уже устроился в своём кабинете в удобном и потертом кожаном кресле, а вслед ему бесшумно просочился чёрный пёс, чьи глаза влажно блестят в полумраке и огне ламп. Николай рукой перегораживает проход Кириллу, аккуратно прикрывает дверь и ловит удивленный взгляд друга, пока закуривает десятую по счету сигарету, и дым плывёт во тьме между ними.
— Прекрати делать вид, что всё в порядке. Не справляйся с этим один.
— Думаю, сейчас нам надо сосредоточиться на некоем гениальном плане.
Николай отлично знает, что временами из Кирилла не вытянуть ни слова, если ему взбрело в голову играть в молчанку. А ещё он отлично помнит до одури и каленых жгутов внутри первые дни после пропажи Киры.
Тогда всё казалось дурным сном и плохо разыгранным кем-то кошмаром в чёрно-белом обрамлении немого кино. Он сам тогда на часы выпадал из реальности и не мог потом вспомнить, как дошёл от пустой спортивной площадки после занятий до мужской раздевалки и душа.
Он справлялся один, и это казалось необходимостью — хотя мама с бессонницей и слабым сердцем ещё была рядом и старалась изо всех сил быть сильной ради сына. Жаль, что её сердце всё-таки медленно угасало и слабело с каждым днём, а спасительный трудоголизм и непростая работа фармацевта обернулись пошатнувшимся здоровьем.
Но сейчас их двое.
Пусть Николай едва знал Сару, а последние события прямо указывали на её немалое и неприятное участие, но она была близка Кириллу. Наверное, как сестра, за которой тот недосмотрел. Как сам Николай когда-то.
— Что с твоими руками? Показывай.
— Ничего существенного.
— Кирилл, хватит. Думаешь, мне легче видеть, как ты уходишь от ответов, чем знать саму проблему? Чешуя, да? Она стала хуже?
— Я бы назвал это по-другому.
Кирилл закатывает один рукав, и кожа под ним похожа на обгоревшую головёшку с тлеющими угольками где-то под кожей. Словно чёрная шершавая кора покрывает её от запястья до плеча, и пальцы даже выглядят искусственно приставленными. Живая и тёплая плоть, ставшая продолжением омертвевшей, сейчас явно тяжело сгибающейся в локте.
По крайней мере, Кирилл ещё удерживает тлеющую сигарету и случайно — или от досады и горечи — сыпет на пол крохотными искорками.