— Добей! — крикнул я.
Парень не смог — руки затряслись. Пришлось закончить самому, но главное произошло: толпа увидела, что враг падает, если ударить.
Кто-то взял пример. Нож вошёл в плечо ещё одному туманнику, пусть и не смертельно. Люди начали двигаться. Не строй, не армия — просто несколько отчаявшихся, но они впервые пошли вперёд, а не назад.
Когда всё закончилось, я опустил клинок и оглянулся. В тумане больше не шевелилось ничего. Лишь грязь, тела врагов, которые уже начинали рассыпаться дымом, и несколько людей, растерянно смотрящих на собственные руки. Они впервые ударили и впервые увидели, что враг может умереть.
Женщина с исцарапанным лицом тихо плакала, прижимая ребёнка к груди. Парень с копьём сидел прямо на земле, уставившись на наконечник, будто не верил, что сумел попасть. Старик, которого я оттащил, дрожал, но молчал.
Я глубоко вдохнул, чувствуя, как в груди оседает тяжесть. Искры есть. Их можно раздуть.
— Слушайте, — сказал я, обводя всех взглядом. — Если кто-то думает, что дальше сможет сам — уходите. Сейчас.
Никто не пошевелился. Даже те, кто бежал раньше, уже не вернулись.
— Хорошо. Тогда слушайте дальше. — Я указал на мёртвых туманников. — Вы видели, что это не призраки. Они падают. Но падают только тогда, когда действуем вместе. Паника убьёт быстрее, чем враг.
Кто-то кивнул. Кто-то опустил глаза. Но никто не ушёл.
— Значит, у нас появился шанс, — заключил я. — Маленький, но лучше, чем ноль.
— Одной толпой мы долго не протянем, — сказал я, присаживаясь на сломанную повозку. — Здесь слишком шумно, слишком заметно. Нас заметят — и не удержим строй. Значит, разделимся.
Шум пробежал по толпе. Кто-то сразу возразил:
— Разделиться? Да нас поубивают по отдельности!
— А если мы все вместе попадём под удар, — жёстко ответил я, — то падём все разом. Хотите — спорьте, но выбора у вас нет.
Я наметил рукой карту в грязи: дорога вела к полуразрушенному городу неподалёку. Его недавно брали туманники, я видел там следы их лагеря. Значит, место выжжено, и врагов там уже нет.
— Этот город пуст. Там стены, там крыши, там можно укрыть детей и стариков.
— Но ведь они вернутся! — выкрикнула женщина с седыми волосами. — Мы только хуже сделаем!
Я посмотрел на неё.
— Мёртвые не вернутся. А живые могут построить новое. Если хотите умереть прямо тут — можете остаться.
Толпа замолчала. Несколько человек переглянулись, и я заметил, что в их глазах, кроме страха, впервые мелькнула осторожная надежда.
Я поднялся.
— Решено. Первый отряд идёт туда. Остальные — со мной.
Первым собрался караван из десятка повозок и нескольких носилок. Кони были измождённые, кое-где в упряжи вставали люди — тащили как могли. Старший — крепкий мужик лет пятидесяти с выцветшими глазами — вызвался вести их. В толпе его слушали без возражений. Видно было: к нему привыкли обращаться ещё до того, как всё рухнуло.
Я подошёл ближе и тихо сказал:
— Ворота укрепите. Заблокируйте телегами, камнями, хоть чем-то. Дети — в глубоких подвалах, костры разводить нельзя. Ни дыма, ни света. Поняли?
Он кивнул.
— Понял. Мы сумеем.
— И ещё, — я задержал взгляд, — не ждите, что я вернусь сразу. Может, день, может, неделя. Но если выживете и будете держать порядок — у вас будет шанс.
Женщина с ребёнком прижала его к груди и робко спросила:
— А если они снова придут?..
— Тогда молчите и сидите тихо. Старайтесь стать пустым местом, — отрезал я. — На войне вы либо цель, либо тень. Учитесь быть тенью.
Караван двинулся. Скрип повозок растворялся в дыме, а я смотрел им вслед и думал, что, возможно, больше половины этих лиц я уже никогда не увижу.
Когда караван скрылся в дымке, я обернулся к тем, кто остался. Два десятка человек, в основном мужчины и несколько женщин, что держались не хуже мужиков. Лица усталые, но в них светилось то, чего не было у первых: решимость. Они понимали, что сидеть и ждать смерти — глупость.
— Ну что, — сказал я, — раз решили остаться, теперь слушаем и делаем, как я говорю. Иначе живыми не выйдем.
Кто-то хмуро кивнул, кто-то лишь крепче сжал в руках древко копья. Споров не возникло. Это было добрым знаком.
Мы двинулись вдоль окраин. Дома — обугленные коробки, окна чёрные, как глазницы. Я проверял каждое строение, стучал по стенам, прислушивался. Иногда — отклик: приглушённый плач или шорох. Тогда мы вытаскивали прячущихся. Старики, женщины, дети — пугались, но, увидев нас живыми, тянулись.
В одном подвале нашли троих подростков, сжавшихся в углу. В другом — женщину с грудным ребёнком. Я вытаскивал их за руку, и каждый раз в груди кололось: ещё несколько спасённых, ещё немного силы для общего дела.