Местами попадались и трупы. Люди, что не успели или не захотели прятаться. Мы шли дальше, молча, и каждый шаг отдавался в голове тяжёлым гулом: не всех можно спасти.
С каждым днём наш маленький отряд рос. Те, кого мы вытаскивали из развалин, сперва держались настороженно, но, увидев, что мы не бросаем и делимся последними крохами еды, постепенно становились частью группы. К нам присоединились ещё несколько семей: худой кузнец с сыном-подростком, вдова с двумя девчонками, пара пожилых братьев, что до последнего сидели в погребе под своим домом.
Люди смотрели на меня уже иначе. Не как на чужака или странного мага, а как на того, кто ведёт вперёд. Я чувствовал их взгляды на спине и понимал: назад дороги нет.
Но туман не собирался отступать. В пустых кварталах бродили туманники — одиночки или мелкие стаи. Первую встречу мы почти провалили: двое из группы слишком шумно полезли в дом, и из тени вывалилось сразу четверо. Я успел выставить барьер, когда на нас обрушились чёрные силуэты.
— Держите строй! — рявкнул я, показывая, как закрываться копьями.
Мы атаковали короткими выпадами, не лезли вперёд. Один туманник упал под моим клинком, второй — под ударом копья того самого подростка. Его глаза округлились — впервые он понял, что может убить врага сам.
Стычка была короткой, но напряжённой. Я чувствовал, как дрожат руки у людей, как им страшно, но они не побежали. Значит, искра загорелась.
Мы шли дальше, осторожно прочёсывая кварталы. Казалось, люди начали привыкать к ритму: шаг — осмотр, жест — тишина, потом снова движение. Но стоило расслабиться — и всё пошло наперекосяк.
Молодой парень, один из тех, кто недавно присоединился, не выдержал. В развалинах он заметил сундук, торчащий из-под обломков, и полез туда без разрешения. Я успел только выругаться. Доски скрипнули, эхом разнеслось по переулку.
Из ближайшего дома раздалось низкое рычание. Туман словно сгустился в проёме, и наружу выползла тварь — крупнее обычного туманника, с длинными руками и хриплым дыханием. Она бросилась прямо на него.
— Назад! — крикнул я, выставляя щит.
Я прыгнул вперёд, но не успел. Существо схватило парня за плечо и одним движением утащило в тень. Его крик оборвался мгновенно.
Мы смогли добить тварь — клинком я рассёк её грудь, оставив рваную прореху, и тело осыпалось серой пылью. Но парня уже не вернуть.
Тишина накрыла отряд. Даже дети молчали. Кто-то плакал беззвучно, другие сжимали оружие так, что костяшки белели. В глазах людей появилась злость — горькая и настоящая. Они впервые поняли цену ошибок.
Я вытер лезвие о камень и сказал тихо, но твёрдо:
— Это урок. Следующий, кто забудет, что туман слышит каждое ваше движение, — может погубить всех.
Никто не возразил. В их лицах я видел: решимость крепла, не смотря на страх.
Мы остановились на пригорке. С высоты было видно всё: слева, в полуразрушенном городе, суетились те, кого я отправил в караван с детьми и стариками. Ворота заколачивали досками, кто-то натягивал верёвки, чтобы загородить проходы. Они работали молча, но в их жестах чувствовалась решимость — уцепиться хоть за малый шанс.
Справа — мой второй отряд, те, кто остался со мной. Они стояли усталые, закопчённые, но не разбитые. Некоторые опирались на оружие, другие ещё дрожали после последней стычки, но никто не говорил о том, чтобы уйти. В глазах горел огонь, пусть и тусклый.
Я смотрел на них и понимал: это только начало. Эти люди не были воинами, но уже сделали шаг. Из жертв они превратились в тех, кто сам готов бить врага.
«Мы больше не добыча, — подумал я, — теперь мы охотники».
Я поднял клинок. Он отражал мутный свет закатного неба, и этот блеск на миг объединил всех вокруг. Люди перестали шептаться, собрались плотнее. И впервые за всё время я почувствовал — у нас есть реальный шанс выбраться из этого дерьма живыми.
Мы шли ночью. Дорога тянулась чёрной лентой, растворяясь в тумане, и каждый шаг отдавался в ушах глухим ударом. Никто не разговаривал, даже шёпотом — только тяжёлое дыхание людей, редкий скрип оружейных ремней и шорох шагов по камню и пеплу. Казалось, что сама тишина звенит над нами, и если кто-то оступится или чихнёт — нас услышит весь мир.
Я думал: каждый шаг — риск, но каждый же шаг и приближает нас к тому, ради чего мы идём. И если кто-то из этих людей упадёт, если я позволю им потеряться в темноте — всё это бессмысленно.
Я вёл их в обход больших дорог. Дороги — это жизнь, и дороги же — это смерть, особенно в этом мире. Слишком много глаз, слишком много ушей у тех, кто рыскает в тумане. Мы петляли по тропам, обходили сожжённые сёла и пустые караванные пути. Я показывал жестами, когда пригибаться, когда замирать. Назначил дозоры — тех, кто хотя бы держал оружие раньше. Они нервничали, но слушались. И это уже было больше, чем я ожидал.