Он не дал передышки. Второй удар пробил щит, разметал осколки энергии, и мне пришлось рывком отскочить вбок. Кровь выступила на губах, тело откликнулось болью. Но я всё же выровнялся. Руки сжимали клинок, и он словно отзывался на напряжение, вибрировал в ладонях.
Я сделал глубокий вдох и позволил артефакту раскрыться. Металл запел. Высокий, рвущий слух звук прорезал туман. Клинок вспыхнул слабым светом, не столько ярким, сколько резонансным. В воздухе словно возникла дрожь, и даже туманник замер на миг, склонив голову, будто не понимая, что происходит.
Я рванул вперёд. Удар встретился с его чёрным оружием, и искры осыпались дождём. Защита врага треснула — не рухнула, но дала слабину. Я вдавил клинок глубже, и трещины поползли дальше, разрастаясь, пока он не застонал.
Теперь мы обменивались ударами один за другим. Он бил, ломая воздух, я отскакивал, отталкивался от платформ, снова возвращался. Его удары крушили камень, мои резали сквозь защиту. В какой-то момент я успел уйти в сторону и полоснуть по ребру его груди — тьма из трещины брызнула наружу, словно кровь.
— Давай же… — выдохнул я и вложил в следующий удар всё, что оставалось.
Клинок вошёл в его грудь, прямо в сияющее ядро. Оно вздрогнуло, раскололось и вспыхнуло, разрывая тело изнутри. Туманник взревел, дернулся и рухнул на колени, а затем обмяк, рассыпаясь в дым.
Тишина длилась секунду, и только моё дыхание звучало слишком громко. А потом люди закричали. Крик отчаяния сменился ревом радости. Они видели, как пал их главный враг.
А я стоял посреди дыма, тяжело дышал и думал только об одном: «Если это шестая ступень — то сколько ещё впереди?»
Я поднял голову и заметил, что туманники не отступают, но и не спешат нападать. Их строй качнулся, словно волна, и в этой дрожи было сомнение. Они видели смерть своего предводителя.
Один из них, самый упрямый, вдруг рванул вперёд. Его силуэт вынырнул из дыма, глаза пылали ненавистью. Я поднял клинок и встретил его удар лоб в лоб. Клинок прошил его насквозь, и голова врага отлетела в сторону, растворяясь в дыме, ещё до того, как коснулась земли.
После этого никто больше не решился двинуться. Ряды закачались, словно подхваченные ветром, и начали таять. Туманники исчезали один за другим, растворяясь в той же пелене, что их породила.
А затем сам туман дрогнул. Я видел, как он рассыпается клочьями, уходит ввысь, редеет. Впервые за всё это время проступила земля — выжженная, покрытая телами, но настоящая, без искажённой завесы. Даже дым от пожарищ казался реальнее, чем вязкая серость, которая столько дней держала этот мир в плену.
Я остался стоять среди обломков и мёртвых тел. В руках вибрировал клинок, всё ещё напоминая о бое. Я медленно выдохнул и поднял глаза. Вокруг царила тишина — слишком громкая, слишком непривычная.
Светило уже закатилось за горизонт. И мы решили дождаться утра. Странно, но столичный гарнизон не пытался помочь нам во время боя. Неужто у них всё настолько плохо?
Утро встретило нас тишиной — тяжелой, как пепел на земле. Туманники исчезли, будто их никогда и не было, оставив за собой только тела и черные пятна, где дым еще поднимался редкими струями.
Люди ходили между погибшими, собирали оружие, перевязывали раненых. Кто-то молчал, кто-то просто смотрел в землю, словно не верил, что всё закончилось.
Никто не кричал о победе. Радости не было, какая тут радость, когда они потеряли так много близких в войне с этими тварями. Лишь усталость, цепкая, как дыхание перед следующим шагом.
Я стоял чуть в стороне, наблюдая, как несколько человек пытаются поднять повозку, под которой застрял раненый. Руки дрожали, но они не сдавались. Даже те, кто вчера бежал от первых звуков боя, теперь держали оружие, не выпуская его ни на миг.
«Вот так и рождается сила, — подумал я. — Не из храбрости, а из усталости жить в страхе».
Над равниной висел слабый рассвет. Пыль и дым поднимались вместе с туманом, смешиваясь в грязноватое марево, будто сам мир не знал, радоваться ему или скорбеть.
Над стенами города сиял купол — прозрачный, почти невидимый, но ощущаемый каждой клеткой. Он переливался, будто изнутри дышал чужим светом, не нашим, холодным.
Снаружи, где мы стояли среди пепла и крови, этот свет казался насмешкой.
Город молчал.
Ни гонцов, ни глашатаев, ни даже движения на стенах — только редкие силуэты стражников, словно статуи.
Я всматривался в купол и чувствовал, как растет раздражение. Там, за ним, всё ещё жили люди — с чистыми улицами, с запасами, с теплом.