Тогда скажите мне: почему под стенами — сотни мёртвых? Почему ваши солдаты не вышли, пока мы гибли за вас?
С каждым словом голос становился ниже, холоднее.
Я не кричал. Но в каждом звуке звенела сила, и воздух дрожал.
Толпа за спиной притихла. Даже дети, что прятались между повозками, не издали ни звука.
Тишина.
Потом снова — голос со стены, теперь резкий, злой:
— У нас достаточно сил, чтобы сжечь этих тварей без твоей помощи!
Снисходительный, почти ленивый тон.
Как будто мы не спасли их город, а просто потревожили их сон.
Я поднял взгляд, не мигая.
И впервые за долгое время ощутил, как гнев внутри не вспыхивает — а кристаллизуется.
Холодный, тяжёлый, острый.
— Конечно, — сказал я. — Если бы у вас были силы, вы бы вышли, хотя бы помочь.
— Мы не обязаны отчитываться перед изгоем! — крикнул кто-то сверху. Голос молодой, слишком уверенный. — Тебе повезло, что твоя свора не заразила нас своей нищетой. Император не станет мараться встречей с падалью!
На стенах раздались смешки — натянутые, нервные.
Те, кто стоял рядом с крикуном, явно не разделяли его храбрости, но и не осмеливались возразить.
Снизу поднялась волна гнева. Люди, стоявшие за моей спиной, уже не сдерживались:
— Мы кровь проливали за них! —
— Пусть выйдут, посмотрим, кто из нас падаль! —
— Сжечь бы этих трусов вместе с их куполом!
Гул становился всё громче, готовый сорваться в крик.
Я видел, как руки тянутся к оружию, как пальцы дрожат на рукоятях, как в глазах моих людей нет больше страха — только злость, накопленная за месяцы бегства, потерь, боли.
И тогда я шагнул вперёд.
Просто шаг — но этого хватило, чтобы шум стих, как от удара молнии.
Взгляд сам поднимался вверх, туда, где за полупрозрачным куполом стояли те, кто считал себя вершиной человеческого мира.
Я говорил негромко, но звук шёл ровно, уверенно:
— Оборванцы, да? Вы даже не представляете, сколько крови стоит ваша «чистота».
Тишина стала почти физической.
Я чувствовал, как дрожит воздух вокруг,
как рунные цепи на стенах усиливают защиту — не от врага, а от собственного страха перед правдой.
Я поднял клинок и ткнул им в сторону купола.
Его сталь отразила слабый утренний свет — и на мгновение показалось, будто луч режет сам воздух.
— Если бы у вас были силы, — сказал я спокойно,
— вы бы сражались с тварями. Не прятались за камнем, не гнили в своих дворцах, а встали рядом с теми, кто умер ради вас.
Сверху — движение, шум шагов.
Похоже, слова дошли. Или испугались, что я продолжу.
Я опустил клинок и отвернулся,
позволяя себе короткий выдох — почти усмешку.
— Пусть боятся, — подумал я. — Лучше страх, чем равнодушие.
Позади кто-то произнёс хрипло:
— Что теперь, командир?
Я не ответил сразу.
Смотрел на сияние купола,
в котором отражалось всё: огонь, кровь и усталость мира,
где правят не демоны — а люди, забывшие, что значит быть живыми.
— Теперь, — сказал я наконец,
— будем говорить с тем, кто привык смотреть сверху вниз.
Я сделал ещё один шаг вперёд.
Пыль хрустнула под сапогом, эхом разошлась тишина.
Люди за спиной замерли — никто не дышал.
— Если у вас достаточно сил, — сказал я громко,
каждое слово будто резало воздух, — какого чёрта вы бросили остальные города?!
Голос ударил в купол, как камень в стекло.
Эхо пошло обратно, гулко, тяжело,
словно сам воздух не хотел нести такие слова.
На стенах зашевелились силуэты.
Я видел, как стражи переглядываются,
как один из них делает шаг вперёд,
но другой хватает его за плечо.
Они не знали, что ответить.
Снизу кто-то выкрикнул:
— Правильно сказано! — И гулом, хрипло, толпа подхватила:
— Да! Почему?!
— Где вы были, когда гибли наши семьи?!
Ветер принёс запах гари.
На фоне ровного сияния купола этот запах — единственное, что напоминало, что жизнь ещё есть.
Я поднял голову.
Свет купола дрожал — не от заклинаний, а от того, что его отражала пыль, поднятая ногами тех, кто стоял по обе стороны этой стены.
Живые — и те, кто притворяется живыми.
Со стены спустился новый голос — глухой, уверенный, с фальшивой усталостью власти.
— Они сами виноваты, — произнёс он. — Слабаки всегда погибают первыми. Империя не спасает тех, кто не заслужил жить под её знаменем.
Толпа замолкла.
Даже ветер будто остановился.
Я видел лица — серые, уставшие, и в каждом лице одно и то же: не понимание, а пустота, как после удара.