— Преступник, который спас ваш город.
Император медленно поднялся с трона.
Движение точное, отрепетированное, будто он не человек, а часть механизма, созданного для демонстрации власти.
Он спустился на одну ступень, глядя на меня сверху вниз, как на пыль под сапогом.
— Спас, — повторил он холодно. — От чего?
От неизбежного? От судьбы, которую слабые заслужили сами?
Голос звучал не громко, но каждое слово отзывалось вибрацией в стенах.
За моей спиной тяжело вздохнули стражи, кто-то едва слышно заскрежетал клинком по ножнам.
Я не ответил сразу. Просто смотрел на него.
Он был не стар — средних лет, сильный, ухоженный, но в глазах — ничего. Ни страха, ни сомнения.
Только уверенность в собственной правоте,
величие без следа человечности.
— Чего ты хочешь? — спросил он, и это прозвучало как усталость, как раздражение от комара, а не от человека, спасшего столицу от гибели.
Я шагнул ближе.
— Вернуть то, что принадлежит мне.
Артефакты, что вы отняли, прежде чем сбросили меня в пропасть.
Шум прокатился по залу — кто-то выдохнул, кто-то усмехнулся. Император лишь приподнял бровь.
— Конфискованные артефакты не подлежат возврату, — произнёс он.
— Всё, что служит Империи, принадлежит ей. Даже те, кто забыл об этом.
Голос у него был спокойный, но в нём ощущалась сила — та самая, что заставляет людей склонять головы, не осознавая почему.
Я медленно вдохнул, чувствуя, как магия вокруг шевелится — защитные печати активировались, словно предчувствуя вспышку.
Воздух в зале стал плотнее, будто из него выкачали кислород.
По полу пробежали тонкие линии света — сторожевые круги, вплетённые в саму архитектуру.
Император не сделал ни жеста, но я понял: одним словом он может обратить этот зал в пепел.
Я посмотрел на него, потом вокруг.
Да, силы у них хватит, чтобы стереть армию туманников.
Но они не сделали этого.
Не вышли за стены.
Сидели, пока другие умирали.
Мысль вспыхнула, холодная и точная:
Не страх, не слабость. Равнодушие.
Вот что держит их за этими белыми стенами.
— Если бы вы вышли из-за своего купола, — сказал я тихо, — погибло бы меньше людей.
Он вскинул подбородок, глаза сверкнули презрением.
— Наш долг — сохранить Империю. Остальное — пыль.
Эти слова отозвались в груди, словно удар клинком — не по телу, по душе.
Всё стало кристально ясно.
Передо мной не власть, а оболочка.
Пустая, глянцевая, удобная, как мёртвый город, в котором она прячется.
Я чуть усмехнулся.
— Тогда продолжайте гнить в своём куполе.
И развернулся, не дожидаясь разрешения.
Позади что-то вспыхнуло — возможно, печати отреагировали, но я уже не оборачивался.
Когда вышел на улицу, солнце прорывалось сквозь купол, и на мгновение город показался почти живым.
Почти.
Из ворот я вышел один. Купол за спиной светился так же ровно, как и прежде, будто разговор во дворце был сном. Люди подняли головы — одни встали, другие просто разжали пальцы на рукоятях. Ждали ответа. Ждали приговора.
— Готовьтесь уходить, — сказал я. — Здесь мы больше не останемся.
Слова не потребовали объяснений. По рядам прокатилось короткое движение: кто-то начал сворачивать палатки, кто-то поднимать раненых, кто-то искать детей. Несколько человек попытались поймать мой взгляд — я отвёл глаза. Пустая злость могла сорваться на невиновных, а мне сейчас нужна была только холодная голова.
Пахло гарью и мокрым железом. Над полем гудели мухи, терпеливо и упрямо. Я провёл ладонью по клинку — металл отозвался привычной тяжестью. «Пойдём дальше», — сказал я себе и шагнул к кострам.
— Император нас даже не впустил? — спросил молодой маг, запинаясь.
— Он мёртв, — ответил я. — Просто ещё не знает об этом.
Слова повисли в воздухе и легли на людей, как одеяло. Кому-то стало легче, кому-то холоднее. Старый воин хмыкнул и плюнул в пепел. Женщина с перебинтованной рукой прижала к груди мальчика и кивнула — не мне, себе.
Шёпот прошёл по рядам: короткие вопросы, обрывки злости, попытки понять, почему внутри стен — тишина, а здесь — жизнь. Мне хотелось сказать что-нибудь утешающее, но утешать было нечем. Мы знали ровно то, что видели: город выжил, потому что мы стояли снаружи, а не потому, что кто-то внутри выбрал храбрость.
— Работайте, — сказал я. — Как будем готовы — снимаемся. Здесь нам делать больше нечего.
Люди двинулись. Костры приглушили, оружие проверили, раны перевязали. В глазах уже не было растерянности — только усталость и какая-то новая собранность. Они поняли: ждать милости больше не от кого. И, кажется, приняли это легче, чем я рассчитывал. Тем не менее в этот день мы не ушли. Людям необходим был отдых.