Пауза была длинной, но не тихой: за окнами лёгким хрустом расходились трещины, и от этого звука по коже бежал озноб. Император закрыл глаза на одно мгновение.
— Демона, — повторил он почти шёпотом. Потом поднял голос: — И кто приказал забрать из столицы весь отряд? Весь, господа?
Чиновник отвёл взгляд. Маг не успел. Их спасла привычка говорить правду так, чтобы она успела стать необходимой.
— Это был ваш приказ, ваше Императорское Величество, — сказал он.
Тишина в зале стала иной — упругой, как натянутая тетива. Император не закричал. Он подошёл к столу, на котором лежали карты и кристаллы фиксации, и, почти ласково, провёл по ним ладонью. Потом одним движением снёс всё на пол. Стеклянные шары лопнули, выпуская тусклые вспышки; карты поползли, как рыбы, умирающие на берегу.
— Вы хотите сказать, — произнёс он, глядя поверх голов, будто обращаясь к невидимой аудитории, — что я сам распорядился оставить город без гвардии и без щита?
— Мы следовали приказам, — сказал советник, и в его голосе была не отвага, а ремесло. — Записи сохранились. Вы распорядились «очистить небо», чтобы ни одно крыло не затеняло столицу.
Император выдохнул — коротко. Гнев в нём не улетучился, он уплотнился в холодное, тяжёлое. Он снова посмотрел в окно. Купол дрожал. Там, где раньше свет лился ровно, теперь мигала серая пустота.
— Верните их, — сказал он. — Всех. Немедленно.
— Невозможно, — ответил маг. Ни придыхания, ни лишнего слова. — Узловая связь завязана на кристалл. Купол не держит канал. Мы не достучимся.
Слово «невозможно» обычно в этих стенах не произносили. Его заменяли «затруднительно», «потребует времени», «нецелесообразно». Сейчас оно прозвучало как диагноз.
Император сел. Трон принял его, как камень принимает тень: без радости и без возражений. Он провёл ладонью по подлокотнику и не посмотрел на людей перед собой.
— Этот город стоял веками, — сказал он медленно. — И не падал, даже когда вокруг всё горело.
— До сегодняшнего дня, — неосторожно выдохнул кто-то из молодых. Слова повисли, и их уже нельзя было вернуть.
Император поднялся слишком быстро, но не сорвался. Лицо оставалось спокойным, только мышцы на скулах ходили под кожей.
— Найдите вора, — сказал он отчётливо. — Верните кристалл. Верните всё, что он унёс. Если потребуется — поднимите весь лисий двор и псов охраны, всю школу заклинателей, всех, кто ещё умеет держать плетение. Хоть половину армии.
— Но… государь, — осторожно начал советник, — вы же…
— Я сказал — всех. — В этот раз он не повысил голоса, но в зале стало чуточку холоднее.
Руны на стенах потрескивалист, стараясь держать там, наверху, расползающуюся ткань. Кто-то из стражей у дверей едва заметно поёжился. Советники стояли, не двигаясь, как надгробные фигуры. Император сделал шаг к окну. Его отражение в треснувшем стекле ломалось на тонкие осколки и складывалось заново, каждый раз с чуть иной линией рта, с чуть более жёсткими глазами.
— Если нужно, — сказал он, не оборачиваясь, — мы выжжем всё вокруг столицы, лишь бы купол снова сиял. Остальное — пыль.
На секунду показалось, что тронный зал лишился воздуха. Потом маг кашлянул в кулак и поклонился, как полагается.
— Будет исполнено.
Они стали расходиться, не мешкая и не суетясь, как вода, которой приказали течь быстрее. Когда двери смолкли, Император остался один и впервые позволил себе посмотреть туда, где ломалось небо. Ему хотелось верить, что город ещё переживёт этот день, что вино на полу — случайность, а не примета.
Но отражение не лгало: оно показывало человека, который уже не командует Империей — Империя командует им. Порядок, созданный для защиты, теперь требовал жертв. И ему оставалось только отдавать приказы, чтобы удержать треснувшее стекло, пока трещины не сложатся в пыль.
Дорога за проломом тянулась далеко, скрываясь в утренней дымке. Камни под ногами ещё были влажными от ночной росы, а воздух пах гарью — не свежестью, а усталым дымом, который уже не пугал.
Я шёл первым. За спиной — сотни людей. Солдаты, крестьяне, маги, женщины с детьми, старики. Те, кто пережил осаду, тех, кого Империя когда-то называла подданными, а потом просто забыла.
Мы пересекали границу — не политическую, не священную, а настоящую, физическую. Пролом в стене, тянущейся от пропасти до пропасти, когда-то считался пределом Империи. Теперь он стал выходом.
Я поднял руку. Люди остановились, ждали.
— Идём, — сказал я. — Дальше будет легче.
Никто не поверил, но все пошли. Потому что слова нужны не для веры, а чтобы заставить ноги двигаться.