Один ложный шаг — и Чернов ударил сверху, вложив весь вес тела. Саня поставил блок, но сила удара вдавила его колени в землю. Он оттолкнулся, отбросил клинок врага и ответил коротким рывком под ребра. Сталь скользнула по броне и оставила алую царапину.
— Есть, значит, зубы, — усмехнулся Чернов. — Посмотрим, надолго ли.
Он пошёл вдавливая. Каждый шаг — удар. Саня отходил, чувствуя, как тяжелеет воздух, как сбивается дыхание. Казалось, сама земля пытается удержать его. И всё же он держался. Блок, шаг влево, укол, — ритм, на котором строилась жизнь.
— Вы строите города и зовёте себя свободными, — сказал Чернов сквозь удары. — Но вы те же беглецы, что когда-то кланялись у наших ворот.
Саня ответил сквозь стиснутые зубы:
— Ты сам прислуживаешь тому, кто выше. Чем же ты лучше нас?
Улыбка исчезла. Чернов навалился всей массой. Мечи встретились с гулом, который будто пробежал по земле. Саня отступил, кровь выступила под рёбрами. Он не дал себе времени на боль — ударил снова. Дважды. Трижды. Клинок свистел, воздух трещал.
Но Чернов парировал каждый удар, и когда Саня замешкался — поставил ловушку. Подножка, скользящий блок, и клинок Сани выскользнул из пальцев, вонзаясь в песок.
На миг — тишина. Только ветер. Два человека стоят напротив друг друга, тяжело дыша. Саня делает шаг назад, вытаскивает нож из-за пояса.
— Упрямый, — произносит Чернов, и в его голосе впервые звучит что-то похожее на уважение. — Это я понимаю.
Они сходятся снова. Вспышка света, короткий удар. Саня уходит влево, но слишком поздно. Нога Чернова врезается ему в живот, нож вылетает.
— Прощай, строитель, — говорит Чернов тихо. Меч входит под рёбра, медленно, почти бережно.
Саня дёргается, пытается вдохнуть, но воздух не слушается. Песок под ним темнеет, пропитывается. Он поднимает взгляд к небу — там сгущаются облака, и сквозь них просвечивает бледный свет.
— Игорь… прости, — выдыхает он.
Чернов выдёргивает клинок, вытирает его о плащ павшего и поворачивается к стенам.
— Вот ваш защитник, — говорит он громко. — Подумайте, за кем вы идёте.
В его руках мелькает тёмный кристалл, от которого тянется тонкая нить от тела Сани, но это длится мгновение и никто не замечает манипуляции Чернова.
Он уходит, не оборачиваясь. Армия Черновых разворачивается следом — стройно, холодно, как механизм.
На поле остаётся тело. Кровь растекается по песку, тонкая линия тянется к воротам. На башнях никто не двигается — только смотрят.
Первая к телу бежит Нина.
Каждый шаг отзывается глухо — будто сама земля не хочет её пускать. Она падает на колени, проводит пальцами по лицу Сани, откидывает со лба пыль.
— Глупый… — шепчет. — Ты ведь знал.
Через минуту рядом Марина. Она садится, берёт его за руку.
— Он холодный, — говорит тихо. — Совсем холодный…
Слёз нет — слишком пусто внутри.
Люди собираются, поднимают тело. Нина идёт позади, не произнося ни слова. Марина держит его руку до последнего, пока не приходится отпустить.
Когда ворота закрываются, над башнями проходит глухой, длинный гул — будто вздох мира.
В городе никто не плачет. Не кричит. Люди просто идут по улицам, медленно, с опущенными головами. Каждый знает — это не последняя смерть.
У ворот, где песок ещё тёплый от крови, Нина останавливается и смотрит на поле.
— Он знал, — говорит она негромко.
— Знал, — отвечает Марина. — Но всё равно пошёл. Потому что кто-то должен был.
На рассвете у стены ставят камень — без имени. Все и так знают, кто лежит под ним. Дождь не идёт — будто небо не хочет смывать кровь.
К вечеру город затихает. Факелы горят тускло, над крышами стелется дым. В глазах горожан затаился страх неизвестности: а вдруг завтра их очередь умирать?
Портал развалился за спиной, будто выдохнув.
Я стоял посреди леса, слушая, как осыпаются с ветвей куски серого пепла.
Воздух здесь был другим — плотным, земным. Никакой энергетической дряни, только сырость, запах глины и хвои.
Несколько вдохов — и тело будто вспомнило, как это: дышать без сопротивления.
Я шёл молча.
Дорогу знал на уровне инстинкта — ноги сами выбирали направление.
С каждым шагом в голове стихал шум, оставшийся после перехода. Только гул крови и лёгкая дрожь в пальцах.
Иногда мимо проносились птицы — испуганные, будто чувствовали, что со мной лучше не связываться.