– Часы, – вдруг пробормотал господин в белом и затих, забывшись беспокойным сном.
Как она могла забыть? Конечно, он говорил про часы.
Хозяйка пообещала приглядеть за его благородием, но куртизанка не поверила её бескорыстию и на всякий случай сунула ей ассигнацию. Лишь бы хозяйка не додумалась шариться в чужих вещах: куртизанка спрятала остаток между рубашками. Полагаться приходилось только на совесть, но куртизанка и себе не доверяла, что уж говорить об остальных.
Того же мнения, видимо, придерживался и оценщик в ломбарде: он скрупулёзно изучал каждую потёртость, будто пытаясь разглядеть за ней царапины, и трижды проверил часовой механизм. Куртизанка не сводила с него глаз.
– Без четверти сотня, – наконец озвучил оценщик свой вердикт. – Не больше.
Даже в лучшие дни куртизанка зарабатывала в пять раз меньше. А этих денег должно было хватить и на новый пиджак, и рассчитаться с доктором, и ещё останется. И она согласилась.
Из ломбарда она вышла в туман, густой как молоко. Куртизанка поморщилась, в который раз проклянув холодный северный город, и побрела к ларьку с продуктами. Если повезёт, она простоит в очереди меньше двух часов.
Но ей не повезло.
Она возвращалась уставшая, замёрзшая, больная – но, к своему удивлению, не только с молоком и зачерствевшим хлебом. В ларьке ей сунули банку тушёнки; куртизанка, недолго думая, сунула её за пазуху и была такова. Уже потом, под одним из крылечек, она рассматривала карточки, пытаясь прочесть незнакомые ей слова, и пришла к выводу, что одна из этих карточек и давала господину в белом право на такое пиршество. Он, наверное, где-то служил, подумалось куртизанке. До худших времён.
Господину в белом лучше не стало. Хозяйка, рассчитывая на ещё одну ассигнацию, в красках расписала своё беспокойство о его здоровье, но куртизанка ограничилась сухой благодарностью и выпроводила её из комнаты. Потом перепроверила рубашки, пересчитала спрятанные между ними бумажки – всё так же. Хрустящие десятки из ломбарда куртизанка сунула под кровать. В очередной раз смочила тряпку в холодной воде с уксусом и положила господину в белом на лоб. Выпила молока. Потом зажгла свечу, разложила платье и принялась за шитьё.
Господину в белом не полегчало ни на второй день, ни на третий, ни на пятый. Куртизанка поила его бульоном, сваренным на тушёнке, и горячим молоком, каждый день меняла повязки, но ничего не помогало. От хозяйки толку было не больше. На куртизанку она по-прежнему смотрела косо и разговаривала с ней сквозь зубы – разжалобить её могла лишь ассигнация. Только чем поможет её доброе отношение? Она не аптекарь, лекарств у неё нет.
Куртизанка надеялась только на доктора. Если не поможет и он, значит, господин в белом нежилец.
В день, когда немного распогодилось – дождь всего лишь моросил, а туман поредел, – куртизанка пошла за доктором. Переулки и дворы неожиданно оказались похожими друг на друга, прижавшиеся друг к другу дома ничем не отличались от соседних. Куртизанка, петляя по закоулкам, потеряла счёт времени. Но потом она увидела чернёную крышу докторского дома, окна, в которых горел свет, и поспешила туда. Правда, открывать ей не хотели. Но куртизанка не сдавалась и давила на кнопку звонка до тех пор, пока из-за двери не донёсся женский голос:
– Доктор не принимает.
– А его благородие примет?
За дверью замешкались.
– Подождите, – попросила женщина и куда-то ушла. Куртизанка, пробормотав ругательство, отошла от двери и устало прислонилась к перилам.
Ключ дважды провернулся в замке. Скрипнул засов. Дверь отворилась, доктор выглянул на лестничную площадку.
– Ты пришла одна, – обвиняюще заявил он.
– Потому что его благородие шестой день не встаёт с постели, – выплюнула куртизанка. Потом резко вздохнула, прикрыла глаза, успокаиваясь. Ей ни к чему ссориться с доктором. – У него жар, он бредит, и я не знаю, как ему помочь.
Доктор размышлял, не сводя с неё глаз. Куртизанка усмехнулась краешком губ: и этот не остался равнодушным к её кричащей красоте. Как странно. От доктора, подчинявшегося голосу разума, она ожидала этого меньше всего.
– Тебе хватит на экипаж? – наконец спросил он.
– В одну сторону или в две?
Доктор издал сдавленный смешок.