Мы с Павлом вызвали интерес, лишь только вошли в беседку. Разговоры разом прекратились, и все взгляды устремились на нас.
– Приветствую вас господа, – я дождалась синхронного поклона, – а вас господин Чернявский, прошу проследовать со мной в палату. По указанию Андрея Фёдоровича я осмотрю вашу руку. Возможно, понадобится кое-какие специальные процедуры.
– В военный госпиталь допустили барышень? – удивлённо спросил у рядом стоящих улан поручик с изрытым оспинами лицом. На вид ему было около тридцати, короткие чёрные волосы обрамляли узкое лицо. В нём просматривалось что-то неправильное, но я никак не могла понять, что.
– Для вас я не барышня, а лекарь. И подтверждение тому сам господин Виллие, принимавший у меня экзамен в Петербурге.
Гамма эмоций отобразилась на лице поручика: неверие, восторг, злость. Почему именно в таком порядке было не ясно. Но вскоре он «надел» бесстрастную маску.
– Впечатляет! Женскому полу, наконец, удалось оторваться от рукоделия.
Стоящие рядом уланы старательно принялись прятать улыбки.
– Господа, – вступил в разговор жених, – пока моя невеста, баронесса фон Клейст, осмотрит руку вашего друга, мы можем познакомиться. Позвольте представиться, Павел Матвеевич Рубановский. С отрядом ополчения из своих людей, прибыл из Могилёва.
– Поручик, Александр Андреевич Александров – протянул руку черноволосый задира.
Павел сощурил глаза, и как-то многозначительно хмыкнув, пожав её. А я, в это время, начав ощупывать повреждённую руку, дёрнулась, услышав это имя и неверяще повернулась.
Я поняла, что именно меня смущало. Передо мной стояла известная кавалерист-девица Надежда Андреевна Дурова. В своём времени я читала её «Записки». Значит, в беседке присутствуют её друзья – Чернявский, Шварц и братья Торнези.
Дабы не выдать себя, усиленно занялась изучением перелома. Судя по тому, что я ощущала под пальцами, смещения не было. Но во избежание подобного, руку надлежало поместить в гипс, о чём я и сообщила пациенту, пока мой жених слушал новости о сражении под Городчено, и рассказывал уже им о произошедшем под Молилёвом. Особенно той части, в которой сам принимал посильное участие.
– Так вы всё-таки не русский доктор, – обратилась ко мне Дурова, повернувшись в нашу сторону. – И много сейчас в Пруссии женщин на врачебном поприще?
– Ну, если хорошо подумать, то, наверное, я пока единственная в мире.
– И смогли сдать экзамен в столице? – удивилась она.
– Да, в Императорской медико-хирургической академии.
– Просто невероятно!
– Приёмная комиссия тоже так считала. Посему собираться не желала. И только участие самой вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, сподвигнуло их, всё-таки, провести экзамен.
– Давно ли?
– Да вот, осенью прошлого года.
– И многих вы уже успели уморить за это время? – смеясь, спросила Дурова, не обращая внимания на знаки, которые старательно подавал ей Чернявский, прислушиваясь к нашему разговору.
– Да как-то пока не удалось, но всегда готова начать, – ответила, усмехнувшись, и пристально посмотрела, намекая, с кого именно может открыться моё личное кладбище.
В змеиных перепалках «высшего общества» я уже натренирована, так что могла вести их бесконечно. Но тут появился Егор, отправленный за гипсом в подворье, когда я узнала у Андрея Фёдоровича, чем мне предстоит заняться. С помощью своего верного «охотника» мы довольно быстро справились с «упаковыванием». Рядом стоящий Павел аккуратно скрывал улыбку, наверняка вспоминая наше приключение по дороге из Петербурга, когда он сам усердно заворачивал Петра Акимовича в глиняный корсет.
Распрощались с уланами, я чувствовала, как поручик «Александров» ещё долго смотрел мне вслед. И хотя друзья его настойчиво шикали, господин Рубановский усиленно делал вид, что не замечает такого пристального ко мне внимания со стороны офицера.
Второго пациента с поломанной рукой мы нашли в его палате. Здесь дело обстояло несколько хуже. Кость сместилась, но процесс сращивания ещё не завершился. Так что, пережив необходимую, довольно болезненную процедуру, сопровождая её тихой руганью, пациент расслаблялся уже под наши с Егором манипуляции с гипсом.
Вечером мы с Павлом обсуждали нежелание и смоленских начальников озаботиться эвакуацией. Барон Аш, вдохновлённый собравшимся внушительным ополчением, всячески поддерживал желание многих наших военных дать, наконец, бой французам. Победы в некоторых недавних небольших стычках настолько вскружили тем голову, что они считали вполне возможным отстоять Смоленск и даже перейти в контрнаступление.