– О чем вы хотели попросить богиню? – как нежным приливом спокойного моря посреди безмятежной тишины раздался акцент Нэхид. Наконец, она отпустив руку Павла, прошла вглубь комнаты, оставив его у двери. Он боялся двинуться и все со страхом смотрел в сторону прохода опущенной посреди комнаты стены. Павел не видел его, но знал что он там и что за ним, и от сознания этого хотелось разбить голову подобно вазе – на сотни осколков, которых больше не собрать.
– Не знаю, – не сразу ответил замерший Павел.
Нэхид подошла к окну около кровати и подняла створку. За иллюминатором ничего, только косой свет от звезды, которую не видно.
– Что в проходе, Павел? Скажите мне! – потребовала она.
– Космос… Там космос, – ответил он содрогающим голосом.
Какое-то время Нэхид молча вглядывалась в пространство за стеклом, но она не смотрела, а думала. Решала и свою судьбу тоже.
– Вы давно не спали, Павел, – с заметной ноткой раздражения, только скрашивающей ее голос, заметила женщина. – Ложитесь и спите! Вам ведь мое присутствие надо. Так пользуйтесь! – все стоя у окна говорила Нэхид. Была видна только ее, в блеклом свете темно-красная мантия, повторяющая фигуру ее изящного тела.
– Я не могу, – не сразу ответил Павел.
– Но иначе вы сойдете с ума, и, кажется мне, счет уже пошел на дни, – не сходя с места она посмотрела на него, немного повернув плечами. Лицо было полностью покрыто тенью. – Если вы потеряете рассудок, то никто не похоронить вашу семью. В лучшем случае их выбросят в космос, а в худшем, тела выкинуть куда-нибудь в канаву по прибытии на планету, а сар-ко-фаги за дешево продадут. Кроме детского, конечно же. Его здесь можно продать и дороже, чем вы его купили. Вас задевают мои слова, Павел?
– Мне все равно, – честно ответил он и даже не испугался своих слов.
– Павел, сядьте на кровать! – повысила она тон, и он послушно, подчиняясь ее голосу, подошел к кровати и сел, безнадежно опустив голову в пол. Немного постояв у окна, плавно, как подлетая, подошла и Нэхид. Присев около него, она прижала коленки друг другу и положила на них свои ладони.
– Красота лечит, – изгнав раздрожение в голосе, заботливо, как к ребенку обратилась она. – Я вам это уже говорила. У вас, Павел, пос-лед-ний шанс остаться человеком, иначе вам совсем нет смысла жить дальше. Это же не жизнь вовсе. Вы это знаете?
– Да, – глухо ответил он, сжав веки глаз.
– Сестринство это запрещает. Анаитида неп-ри-кос-новенна, а потому и мы должны следовать ей… быть подобными Богине – такими же без-зупречными и не-до-сягаемыми. Это правильно, но правильно не всегда. Ведь на то и звезды, чтобы делиться светом, вы согласны? – Но Павел молчал, а Нэхид, не дожидаясь ответа, продолжала. – Будь на этом корабле другой способ, я бы поступить иначе; по другому бы поступить – способом менее порочащий меня в ваших глазах. Мне казалось, с Кэритас может получится, – тихо и задумчиво произнесла она. – Но я думаю, вы не подумаете о мне плохо. – Махала она головой, немного хмурясь в лице. – Ведь я лишаю себя возможности входить в храм, а для меня… Вы должны… Нет! – выкрикнула она. – Нет, вы обязаны это понять.., признать обязаны!
Поняв, что Нэхид имеет ввиду и потому испытывая к ней чувство благодарности, но как и все сейчас для него вокруг, какой-то далекой, не от себя благодарности, слишком притупленой, чтобы признать это чувство своим, он только и сказал, как в последней надежде:
– Космос уйдет?
– Не знаю, Павел. Я надеюсь, что да. Иначе вам нет смысла больше жить, – повторилась она. – Вы забыли их и это убило вас, – указала она рукой на арочный проем.
– Кого я забыл? – подняв голову с удивлением спросил Павел.
В комнате, слабо освещенной далекой звездой, больше не было сказано ни слова. С минуту Нэхид сидела неподвижно, все не решаясь на важный для своей дальнейшей судьбы шаг. И Павел опустив голову, лишь дышал в пол ничего не ожидая. Он бы принял и то, если бы Нэхид отказалась и покинув оставила его здесь наедине с космосом, которого уже не в силах выносить. Но женщина давно поняла, что настоящее служение заключается не в хранении света и красоты; не лишь в том, чтобы стоять у врат еще большего – вечного, а в возможности делиться, привнося истинный смысл, который сокрыт в этическом чувстве наслаждения; тайной прибывает в красоте, на которую не поднимется ни единая рука, и ни одна мысль не позволит себе попытку изменить ее; красоте – перед которой подгибаются ноги всех тех умерших людей, которые еще дышат. Выводом этим Нэхид не желая того, противопоставила себя закрытому сестринству, которое провозгласила образы своим служением – собрало в храмах своих свет, храня и оберегая его, не желая делиться, прискорбно заблуждаюсь, что прекрасное мира этого – отражение самой Анаитиды – может в миру же этом быть осквернено. С малых лет Нэхид интуитивно понимала, что настоящий свет, истинную красоту, само вечное не могут осквернить даже боги, будь на то их желание.
«Пусть даже так – размышляла в краткие секунды Нэхид на своем родном языке, – чистые намерения отмоют всякий порок», – и поднявшись с кровати, встала напротив Павла. Пальцами левой руки, она, развязав скинула с себя пояс, который обнимал ее талию и одним движением потянув за тонкую веревочку у шеи за спиной, сбросила мантию подобно завесе, которая упав на пол, раскрыла очаровательную наготу женщины, которую никакие сумерки не могли скрыть, но даже они будто вовлекались в великолепное действо, обволакивая Нэхид тайной женского очарования, особенно присущей ее наготе. На ней оставался лишь алый капюшон, и вместе с волосами спадающей с плеч мантией до пят, а также тонкий, бархатный, почти незаметный пояс белого цвета по бедру, на левой стороне которого были все те же ножны с изящной рукояткой стилета по верх них.