5
По ночам в комнате становилось жутко холодно и когда Павел поднимал голову из под одеяла – под которым пытался скрыться от бездны за аркой, – изо рта выходил ледяной пар, а кожа на лице стягивалась.
И капли все падают не прекращая, хлюпанием разрезая уши. И вонь по комнате, от которой сводит горло и тошнит нестерпимо. Стены вибрируют и гулом разносится слабый стон корабля, подобно в кошмаре проснувшейся планете посреди пропасти, затянутой в круговорот притяжений, сталкиваний и смертей.
За аркой чудовищное ничто. Оно смотрит ничем и зовет молчанием. И холод – ее отсутствие холода, глубина – только иллюзия, а тьма – это мираж, потому что она ничто, и из ниоткуда ее начало без начал и в никуда ее дорога, которой нет конца.
Через иллюминатор врывается слабый сине-красный, отдающий розовым тусклый свет – он поет всем, кто видит туманность; поет о конце, о безне, об аде; поет о мире, в котором туманность когда-то была звездой и который своими законами породив разорвал ее на части.
Павел вскочил с кровати и выбежал в коридор. Уже давно он спит только в одежде, от чего она стала мятой и затертой. Блеклый в освещении коридор; пустой как и все в округе. Ночи все хуже – беспокойнее. Надо где-то скоротать время до условного утра и пойти на завтрак. Там Нэхид, а на ее красивом лице глаза полные смысла. Взгляд ее умиротворяет – пропасть Павла находит опору, как холод успокаивается в тепле, или отчаяние обретает надежду. В ее светлых, погруженных в тени глазах, зрачки словно центры мира посреди черной бездны. Оттуда доносится пение красоты из незримого начала в противовес вратам ада, со всех сторон обставленых пустотой, сами пустотой являющихся. Оказывается, красота стоит у врат, а за ними нечто большее. Несоизмеримо большее, утерянное Павлом вместе с болью об умерших жене и дочери.
Ходить по кораблю нельзя. В любой момент космос может выпрыгнуть из конца коридора, сковав спертый воздух льдом, разряжая и без того тусклый свет.
«Надо идти к ней» – подумал Павел о Нэхид, в глазах которой опора мира, но вспомнив, что сейчас условная ночь, при чем, как сам космос – глубокая, отринул эту мысль и повернул по коридору обратно. Ему пришлось ускорить шаг, потому что за спиной вибрация стонущего в ужасе корабля. Быстрый шаг вылился в бег, ведь стон этот, как оказалось, – пение самой туманности, воспевающей гимны о своей смерти.
Павел бежал почти спотыкаясь, а глаза его вопили, и рот разжался, готовый выпустить крик. Но кричать бесполезно. Тысячи пассажиров будто сами потерялись в космосе – существуют ради своих желаний, голодные как черные дыры, которые свет превращают во тьму. Они одиноки, и корабли, бесследно пропавшие в безграничном пространстве с людьми на борту – их подобие.