– Это нормально, что… Чёрт! Норси, очень сильно жжёт!
– Прости, так надо. Ты бы отвлёк супругу, Юалд?
Мужчина склонился к моему уху и прошептал:
– А говорила, иголок не боишься.
– Таких – боюсь.
– А мне однажды в сердце укол делали. Причём, робот. Ох я и орал!
Я прикусила губы, чтобы не рассмеяться.
– Как у тебя всякий раз получается поднимать мне настроение?
– Просто у меня в запасе ещё много интересных историй, – отозвался мужчина. – Однажды, например, я лежал в палате с вапсером в одной межмировой клинике. А он огромный, метра два с половиной и в ширину полтора. Как начинал по ночам вертеться и посапывать – спать было совершенно невозможно, стены ходуном ходили.
– М… – отозвалась я, стараясь мужественно перетерпеть боль. – А почему вас вместе положили?
– Места другого не нашлось, было много раненых. Это было как раз после Корнского противостояния, когда я ещё был на хорошем счету. Мне тогда повезло, вапсеры хотя бы сдержанны и немногословны. Помнится, Лиандру как-то пришлось ночевать с тратутрами. Это был настоящий кошмар – пахнут они сладковатой гнилью, а при знакомстве должны непременно крепко обнять, поделившись своими фимиамами. К тому же трандычат без умолку весьма громко, а по утрам, часиков этак в пять, обязательно исполняют гимны своей родины.
Я не выдержала и вздрогнула – Норси затеяла что-то совсем невыносимое.
– Долго ещё? – нахмурился Юалд, ласково поглаживая мою руку.
– Пять минут, – ответила женщина, и у меня глаза на лоб полезли.
Я не готова была терпеть даже несколько секунд! Без спросу по щекам текли слёзы, и, если бы мужчина не разговаривал со мной, я бы выла во весь голос. С этого дня подобные уколы стали для меня настоящим испытанием, а делать их приходилось аж четырежды в сутки. Пять-семь минут, но как долго они длились! Я, как ни пыталась, не могла справиться с приходящей болью, и искусала себе все губы, к тому же наставила Юалду синяков – так сильно вцеплялась в его плечи.
Кровать моя была и массажным столом, и креслом, в котором я могла передвигаться, и ванной, и туалетом, и косметическим кабинетом. То есть всё то же самое, что и на Терлионе, но более продвинутое и просторное. Тем не менее, Юалд старался почти во всём помогать мне, отвергая помощь сиделок и медсестёр. Более простые уколы он делал тоже сам, и не позволял роботам без лишней надобности брать у меня анализы, объясняя это тем, что на мне от столь интенсивных исследований скоро живого места не останется.
Я старалась всегда встречать Норси и Юалда, ночующего в соседней комнате, улыбкой. Раскисать – последнее дело, а уж отчаяться всегда успею. Так я говорила себе, пока меня усиленно лечили: кололи разные средства, просвечивали какими-то штуками, отправляли в длинные гудящие трубы и разминали колючими валиками. На пятнадцатый день мне сделали операцию, через неделю – ещё одну, но я не знала, есть ли результат. Ноги, по крайней мере, не чувствовала. Норси говорила только, что они действуют по плану, но, когда женщина по моей просьбе принималась объяснять подробно, я не понимала и половины из сказанного ею. Восстановительные процедуры после второй операции были утомительными и чрезвычайно болезненными. Даже горячие уколы стали казаться мне незначительной мукой. Если бы не Юалд, отваги моей хватило бы от силы на пару суток, но супруг был рядом всегда, и, если не заговаривал меня, то умело утешал нежными прикосновениями.
По прошествии месяца, когда Юалд ненадолго отлучился по делам, Норси пришла ко мне с проверкой, и я сразу почувствовала неладное. Женщина всё делала отлично, благодаря её стараниям я верила в лучшее, но, стоило нам встретиться взглядами – как во мне будто что-то угасло.
– В чём дело, Норси? – с лоб спросила я.
– Нам нужно поговорить, Лера. Лучше сейчас, пока Юалда нет.
– Ладно, – отозвалась я, чувствуя, как леденеют руки.
– Я вряд ли смогу вернуть тебе ноги, – со спокойной прямотой сказала женщина. – Обычно мы можем решить любые трудности, связанные с имплантами, не более чем за месяц. Если проходит больше времени – значит, нужно искать другой выход.
– И он есть?
– С конечностями – да. Мы используем протезы, которые внешне неотличимы от настоящих ног, вот только чувствительность в паховой области это не вернёт, к сожалению.
Я сглотнула.
– Что это значит?
– Что ты не сможешь заниматься любовью, как прежде. Просто ничего не ощутишь.
Я с минуту пыталась осмыслить сказанное.
– То есть я останусь инвалидом до конца дней? Он пояса и ниже – никаких ощущений? Я думала, на Триане что угодно можно вылечить, ведь делают самые разные операции!