Я прижала к себе тэлу, словно она была живым существом и нуждалась в тепле.
– Прости меня, Юалд. Прости…
Нужно было вернуться домой, но я не могла. Так и сидела в полумраке брошенной комнаты, пока не спохватилась, что родители не смогут позвонить мне. Пришлось покинуть убежище, и, едва справляясь со слезами, отправиться обратно в прошлое, к своему настоящему.
Я обняла маму и папу. Я дрожала в их объятьях, пытаясь изобразить счастье, но слишком резко швырнула на стол диплом. Мне хотелось закрыться в комнате, нет, уйти в лес и орать, пока голос не сядет. Конечно, родители заметили, что со мной что-то не так, но я сказала только, что попала под сильный ливень и напугалась грозы. Хорошо, что они не стали приставать с расспросами и не позвали меня за стол – отмечать получение диплома.
– Мне нужно отдохнуть, – пробормотала я. – А ещё я телефон разбила, когда бежала.
– Мы подарим тебе новый, – сказала папа. – Тем более что повод есть.
– Спасибо, – трудно улыбнулась я. – Пойду прилягу.
Утром следующего дня я сделала вид, что заболела, но, когда мама с папой ушли на работу, пошла в ванную не сморкаться, а обрезать волосы. Красивая лоснящаяся коса была мне ненавистна, я не заслужила её. Потом я собрала маленькую сумку и сбежала в прежде зловещее, а теперь почти родное место – на крышу госпиталя. И с этого дня я сидела там допоздна каждый вечер, словно это одиночество было моим лекарством. Конечно, никуда я с Олей не поехала. Я вообще не выезжала за пределы города, и на свой день рождения никого не пригласила. Были только родители и бабушка, которая никак не могла перестать грустить о моей косе, а у меня не хватало сил утешать её. Я старалась выглядеть обычной, привычной близким, но главная проблема заключалась в том, что прежней меня не существовало. И с этим как-то надо было жить дальше…
Миновало три месяца, и август принёс обильные дожди. Мама с папой уехали на море. Звали и меня, но я отказалась, объяснив это тем, что хочу набрать побольше заказов. Так как я сохранила все знания, к тому же чудом смогла синхронизировать рисовалку с компьютером, желающих заказать портреты становилось всё больше. Совсем скоро мне даже предложили контракт с издательством на обложки, и я согласилась. Параллельно я рисовала героев книг, но творчество не спасало от страданий, как прежде. Когда не работала, я брала мусорные пакеты, перчатки – и шла на берег или просто в парк, где собирала мусор. Иногда я могла провести за этим занятием целый день, и, возвращаясь домой, едва волочила ноги от усталости, зато точно знала, что на слёзы перед сном не останется сил.
Юалд снился мне почти каждую ночь. Мы встречались у искривлённого чёрного дерева – того, что прежде хранило силу капитана. Теперь оно было иссохшим и стояло не в воде – средь пустыни. Я обнимала мужчину, чувствуя его тепло, силу рук и запах, но не могла ни поцеловать, ни произнести хоть слово. Это были сны-молчание, сны-мука. Я постоянно о нём плакала – иногда днём, закрывшись в комнате, а иногда ночью, когда просыпалась. Дошло до того, что мама спросила, что такое Терлион и на какую Ибирью я так хочу попасть?
– Прежде ты не говорила во сне.
– Это потому, что я много фантазирую и читаю. Прежде чем нарисовать, нужно ведь представить героев…
Разве боль уходит? Разве она притупляется? Время не лечило меня, нет. Оно делало только больнее, и я понимала, что никто и никогда не создаст лекарство от этой боли. А, даже предложи мне кто-то инъекцию забвения, я бы никогда ей не воспользовалась – память была моей мучительной необходимость. Каждую минуту настоящего я пребывала в прошлом, не зная, как за него бороться. Разум пытался заставить меня жить в привычной реальности, устраивать судьбу, которая полагалась мне изначально, но это было невозможно. В конце концов, я стала сидеть ночами за мольбертом и писать маслом огромные картины, потратив на холсты и краски все свои сбережения. Через слёзы, через боль, я создавала серые равнины и серые лица, призраков, которых не могла вернуть. Порой я отбрасывала кисть и пользоваться всеми десятью пальцами – после извлечения импланта мои способности амбидекстра не атрофировались. К тому же я начала бегать по утрам и вечером ходила в спорткомплекс, где до боли в руках и онемения пальцев била большую красную грушу. И да, сила моя тоже осталась прежней, все наработанные навыки сохранились. Я даже трианский прекрасно помнила и могла сочинять на нём стихи, но так ни разу больше и не взяла в руки гитару.