Мы замолчали. Каждая, наверное, подумала о том, как бы на этот самый стол не попасть снова…
Постепенно я узнала и других сокамерниц, но нормально разговаривать могла только с Ритой. Мы вспоминали свои семьи и друзей, свои утраченные мечты. Если бы не эти разговоры, я бы сошла с ума, тем более что боль не спешила меня отпускать. На пятый день, когда у всех остальных остался только зуд в ранах на шее и лёгкая ноющая боль в теле, у меня по-прежнему адски гудел позвоночник. Было такое чувство, будто внутри что-то перекосилось, и теперь никак не может встать на место. А тут ещё принесло мармута, который был похож на огромную картошку с брежневскими бровями и сурово искривлённым ртом. Он зашёл в камеру, всем приказал построиться в одну шеренгу, и, вытянув руку-отросток, принялся просвечивать девушек какой-то штукой. Клянусь, в эти мгновения я была в такой панике, что могла потерять сознание, и была бы этому даже рада, если бы внутренний голос не твердил крепко держаться на ногах до победного конца.
Картошка бросил на меня быстрый взгляд, посветил прибором… и пошёл к следующей. Значит, сегодня не умру. Пусть хотя бы пара недель бессмысленной, но жизни. От ящерицы мы узнали, что до ближайшей торговой станции пилить ещё несколько месяцев, и я пришла в ужас от такой перспективы. С моим имплантатом что-то происходило, и мармуты явно не собирались его налаживать. Я вроде была жива, но чувствовала себя всё хуже, хотя и не покрылась сыпью, продолжая терпеть боли. А если они усилятся? А вдруг я не смогу сдержать стонов, а потом и криков? Как меня убьют?
Ощущение реальности за несколько дней размылось. Когда я засыпала, то всякий раз молила бога, чтобы проснуться в больнице под капельницами, но этого не случалось. Была всё та же камера, крохотный туалет, полумрак и голоса инопланетянок. Одна из них отважилась что-то спросить, и торговец коротко ответил:
– Хтыр!
Это означало «заткнись». Просишь еды – заткнись. Хочешь помыться – заткнись. И так постоянно. Они часто использовали это слово, даже общаясь между собой. Думаю, это было слово-паразит вроде нашего «короче» или «давай». К нам приходили разные мармуты, я научилась различать их по наростам на лице. Когда я попробовала спросить у одного из них, что с нами будет, он сказал «отстань». Язык у мармутов был ужасный – сплошной кашель и чихание, и трудно было представить, как на нём можно, к примеру, петь. Странно, что я ещё умудрялась об этом думать...
Всё-таки у каждого стресс от пребывания на корабле проявлялся по-разному. Если остальные девушки либо плакали, либо пытались придумать план бегства, я ни о чём подобном не помышляла и не проронила ни слезинки. Боль была моим спасением от глупых мыслей – в самом деле, куда можно сбежать с космического корабля? Я глубоко ушла в собственные переживания, и даже с Ритой не делилась большей их частью. Мы многое успели узнать друг о друге, и тоже, бывало, обсуждали возможные варианты будущего, но самые болезненные чувства я прятала в недрах души. Мармуты всех нас постригли – кого-то почти под ноль, а некоторых, как меня, под каре. Помимо этого мы очень редко мылись и не имели доступа к расчёскам, и мои волосы вскоре превратились в жирные сосульки, а кожа головы нещадно зудела. Уж будучи в плену у пришельцев, не следовало думать об утраченной привлекательности, но я умудрялась. Да и кто бы не жалел толстую косу длиной до пояса? Моя гордость и краса теперь наверняка была переработана вместе с остальным мусором.
Зато всех нас помимо прочего обработали каким-то раствором, отчего волосы на теле либо вовсе исчезли, либо стали бесцветными. Было непривычно чувствовать себя кеглей, и меня совсем не радовало то обстоятельство, что больше не придётся пользоваться эпилятором. Уж лучше бы я всю жизнь была волосатой, чем сидела в углу камеры, ожидая отвратного ужина. Лучше бы я поехала тогда после диплома на такси, а не сэкономила лишние двести рублей. Лучше бы мне никогда не видеть оранжевого неба и этого жуткого ливня…
Но чаще всего я думала о своей семье. Мой папа был остеопатом, а мама – химиком. Она работала в частной лаборатории. Врачей в семье было полно, и я стала одной из немногих в роду, кто предпочёл творческую профессию. Мне нравились литература и русский язык, а ещё черчение и уроки труда, которые многие терпеть не могли. Мне было по душе многое: вышивать, лепить, вязать или мастерить что-то из бумаги. Из всех родственников только бабушка отлично управлялась со швейной машинкой и спицами, и я многому у неё успела научиться. Была даже мысль стать художником-модельером, но мама была категорически против. Она и в профессии иллюстратора не видела ничего хорошего, но хотя бы не запихнула меня в медицинский насильно.