Лэрен слышала, как всё закончилось под неодобрительное бормотание. Кто-то продолжал всхлипывать, и от этого каждое светлое утро становилось мрачным.
Всё стихло. Лэрен продолжала сидеть на своей ещё тёплой ото сна кровати, её босые ноги едва касались ледяных половиц, а ночное платье уже впитало в себя утреннюю стужу, и в нём стало неуютно. В углу небольшого помещения, где, помимо кровати, одна из стен была обставлена мешками с зерном, стоял на подставке таз с ледяной водой. Стоило Лэрен бросить взгляд в его сторону, как по коже пробежали мурашки: вода и в самом деле была холодной. Усилием воли ей удалось умыться и надеть обычное платье, уже давно изношенное, но единственное. В осколок старого зеркала Лэрен взглянула на своё лицо. Ей не верилось, что у неё когда-то были мать и отец. Возможно, в её лице есть нечто, что было и у её матери или её отца, но она этого уже никогда не узнает. Поцеловав медный крест, что висел на ниточке вокруг её шеи, Лэрен, как обычно, прочитала утреннюю молитву, заодно поблагодарив Бога, что у неё есть отец Джеймс. Именно он научил её молиться утром и перед сном, и когда на душе плохо, и в особенности, когда всё хорошо.
Над головой раздался стук. Лэрен притихла, и тут раздался голос:
— Лэрен, это я.
Из потолка послышалось цоканье замка. Через мгновение открылась маленькая дверца, и в сырой погреб пролился свет. Показалась веснусчатая голова с ярко-рыжими волосами:
— Все уже разошлись. Можно к тебе?
— Спускайся скорее! — обрадовалась другу Лэрен, и ее задумчивое овальное личико, точно вылитое из белого молока, озарилось счастливой улыбкой.
В погреб по деревянной лестнице спустился юноша двенадцати лет. Он тут же положил перед Лэрен чистый сверток.
— Я принес тебе завтрак.
— Спасибо, Юно, — с нежностью сказала Лэрен. — А я принесла тебе те цветы, о которых говорила. — Она указала на маленький стульчик, на котором покоилась старая сырая книжка, а на книжке лежал ранневесенний букетик из диких нарциссов. — Ой, они завяли немного. Ну ничего, зато теперь ты их увидел.
Юно взял в руки белые цветы с желтыми сердцевинами и стал разглядывать. Он обернулся на Лэрен, нахмурившись.
— Как хотел бы я тоже гулять по ночному лесу, как ты. И много там таких растет?
На бледном, почти прозрачном лице Лэрен появилась теплая улыбка.
— Оо, целое поле наросло в этом месяце! Вот такое, — она развела руки в разные стороны, но тут же осеклась. — Ты, ты ведь непременно когда-нибудь его увидишь... Да мы все поле оборвем! Только бы отец когда-нибудь разрешил!
Юно заговорщически тихо рассмеялся вместе с Лэрен. Им вдвоём было славно общаться друг с другом. У Юно не заводилось друзей, потому что в Грэйфорде, кроме него самого, было ещё двое мальчишек. Один – вечно хворый, другой – постоянно с ним спорил о том, что отец Джеймс — балобол, а Юно обижался. А что же до Лэрен...она была туманом.
Юно сел на один из мешков и небрежно подпёр рукой подбородок, пока Лэрен ела свой скудный завтрак.
— Сегодня на службе было плохо, — начал он.
— Я слышала, что они говорили... Они опять говорили про таких, как я, — обиженно произнесла Лэрен. — Как думаешь, что было бы, узнай они, что я здесь?
Юно по привычке немного приоткрыл рот и округлил глаза, когда ему задавали трудные вопросы.
— Отец Джеймс запрещает говорить с тобой об этом.
— Я видела ещё один интересный цветок, он не растёт в деревне. Если увижу его вновь, то сорву для тебя, — сменила она разговор. Лэрен и сама прекрасно знала, что Юно запрещалось говорить об этом с ней. Ей часто приходилось слышать во время службы рассказы про то, как люди обращались в пепел, и про тех, кто спасал людей от туманов в добрые времена, и о жертвах... Лэрен знала, что она тоже туман, но стоило заговорить об этом с отцом Джеймсом, как тот говорил: «Не сравнивай себя с ними, разве ты сможешь убить человека? Разве ты этого хочешь? Нет? Ну видишь!.. Ты – другая! В тебе есть человеколюбие!»
От людей Лэрен же слышала, что она скорее создание дьявольское, несущее смерть и ад. Только ещё никто и никогда за годы её жизни в Грэйфорде не видел её, чтобы сказать это в лицо. Она всё слышала лишь через толщу полов.
Каждый день, просыпаясь, Лэрен была в плену храмового подвала. Она была совсем рядом с людьми, которые приходили к распятью почти каждый день, и иногда ей так хотелось выбежать к ним и сказать, что она такая же, как и они. Но она знала, что такая выходка повлечет за собой только людской гнев, который обрушится не на нее одну, но и на отца Джеймса и на Юно. Выслушивая раз за разом, как люди страдают от подобных ей, Лэрен страдала. Она не чувствовала себя полноценным человеком и не чувствовала себя полноценным монстром, хотя от того и другого в ней было с лихвой. Повзрослев, ей стало казаться, будто Бог играет злую шутку с этими людьми. Они молятся, чтобы все подобные Лэрен исчезли, но источник их бед живет в Божьем храме, скрываясь за спиной священника. Тогда ей становилось тоскливо, и она приходила к Джеймсу в горьких слезах, как обычный обиженный ребенок.