— Заладила же, дурочка, одно и то же! Есть ли толк тебя уговаривать! Ты моя сестра, Лэрен, и в день, когда мы окажемся на суде божьем, я вступлюсь за твою душу, сколько бы куриц и зайцев ты не испепелила, клянусь тебе!
Слова Юно вызвали у Лэрен улыбку сквозь горькие слезы, она немного затихла.
Отец Джеймс похлопал своего воспитанника по плечу. Прошло уж столько лет кряду, а он, Джеймс, все не мог поверить в то, что у него есть два не кровных ребенка, которые считают его своим отцом, и не по чину, а от всего сердца. Как и любой отец, с взрослением детей он стал сталкиваться со все большим количеством проблем. Лэрен стала все чаще приходить к нему в слезах. На ночных прогулках на нее, видимо, находили угрюмые мысли, и она заявлялась в храм, где он ночь напролет мог зачитываться одними и теми же книгами, ожидая ее возвращения. Как ее кровный отец, он садился неподалеку и начинал рассуждать о каждом из расстройств, что высказывала его девочка-туман. Ее очень тревожило, что она отличается от людей и, возможно, никогда не сможет выйти к ним.
— Мы не можем знать этого наверняка, Лэрен. Откуда нам знать, что уготовано Богом для каждого из нас? Возможно, когда придет время, люди будут готовы меня выслушать. Но это время еще не настало. Ты ничем не должна выдать себя, иначе может случиться беда. Это не значит, девочка, что так будет всегда. Но сейчас… мы должны проявить смирение, — говорил он ей, а потом тепло спрашивал:
— Ты нашла сегодня какие-нибудь новые цветы?
Лэрен радушно ему улыбалась, вытаскивая из корзинки белоснежные первоцветы. Она клала их на лавочку, между собой и отцом, и Джеймс мог взять их в руки, деланно любуясь. Когда деревню заливает дневное солнце, эти белоснежные копны можно хорошо увидеть даже с прихолмья, где расположился храм. Лэрен помогала находить красоту во тьме разве что луна, свет которой постоянно запутывался в ветвях деревьев, как в паутине. Несмотря на то, что девочка была туманом и едва ли нашелся бы ей в лесном мраке противник, кроме ей же подобного, она была не лишена страха, особенно ее пугали совы, что любили назидательно ухнуть над ее головой и зажечь свои огромные глаза, стоило ей взглянуть вверх.
Юно — этот рыжий деревенский мальчишка становился старше, и на его лбу уже залегала первая морщина. А всё оттого, что каждому маленькому жителю Грейфорда неизбежно приходилось сталкиваться с тяготами жизни в королём забытой деревушке, окружённой холмами и полями. Жители постоянно что-то улучшали, отстраивали, охраняли, искали, взращивали и делали всё от них зависящее, только бы не осталось от горя и бессилия залечь в землю. Несмотря на то, что жители сожгли свой амбар с запасами перед самой зимой, общими трудами и поддержкой каждому из них удалось дожить до первых проростков на полях. Но мысли о грядущем не оставляли никого, ибо жители Грейфорда всегда были готовы столкнуться с горем. Если бы не отец Джеймс, питающий души Лэрен и Юно молитвами и сказаниями о большом мире, возможно, и Юно утратил бы последний блеск в глазах, обратившись худым, несущим бремя жизни, телом. Но он оставался Юно — воспитанником Джеймса, последним из тех, кто постоит за слова священника, за слова своего отца, даже если и старшие угрожали надрать его большие уши за дерзость.
— Нам придет конец, и он уже не за холмами, — сказал вечером старик Уолш, рассевшись на лавке в храме. Он был почти слеп и настолько стар, что ждал смерть как старого друга, который отправил весточку о скором прибытии.
— Может, так мы и считали перед тем, как провели зиму. Но, посмотри, Уолш, мы все еще живы, а на дворе весна. К чему эти отчаянные слова?
— Зима наступит вновь! — грохнул Уолш клюкой по полу, и повсюду разразилось эхо.
— Да, но и мы стали умнее. Мы скроем все, что соберем здесь, в этом погребе. Разве хоть один туман сможет сюда пробраться? — лукавил Джеймс. — Поверь, Уолш, Грэйфорд ждут чудные времена. -вторил священник, вселяя в слова слабый свет.
— Пока в лесу бродит серая тварь, нас ждут только мучения. Мы как их узники. Они появятся снова, Джеймс. Они следят за нами. Ждут, когда размножится скот и позеленеют поля. Тогда-то они придут, чтобы нас разорить, оставить ни с чем. Я носом чую, что они где-то рядом, что-то замышляют, — старик неспокойно поерзал на лавке, а Джеймс самую малость побледнел лицом.
— Не береди свое сердце, Уолш, ему и так досталось. Возрадуйся приходу весны и понадейся на Бога.
— Мы перед ними не выстоим, — нагнетал старик. — Недавно я дошёл до самой дороги, откуда приезжали те расфуфыренные молодцы, чтобы ободрать нас, как молодую яблоньку. Помнишь их, поборщиков от Годфри? Так вот, та тропа… — Уолш помахал перед собой палкой из стороны в сторону. — Она заросла. Любое колесо повяжет верёвкой. Это тебе не молодая зелень, а упругий чапыжник. Ещё год, и Грейфорд станет нашей могилой. Те, кто сейчас качается в колыбели, уже не смогут найти отсюда выхода, кроме как этих серых тварей.
Джеймс глубоко задумался над словами Уолша. Неужели и вправду Грейфорду приходит конец? Нужно ли ему, как тому, на которого смотрят, велеть всем покидать их дома и влачиться по холмам невесть куда, возможно, в сторону Холлистона, в надежде найти новый дом? Способны ли эти истерзанные люди стать кочевниками? Сможет ли одна их старая лошадь вывезти вверх по холму телегу с продовольствием на время их странствий? «Нет», — отвечал себе Джеймс, отмахнувшись от крошечного светлячка надежды. Они не смогут. Тем более сейчас, когда деревья будут плодоносить, когда из земли повыскакивала пшеница, когда гуси нанеесли яиц… Это место не покинет ни один грейфордец. Не покинет, пока здесь осталась хоть крошечная надежда на жизнь.