-Привет, я Тит. А ты кто? -не получив ответа, Тит спросил еще раз...-Как тебя зовут?
Мальчик потупился, припоминая слова Хверны. Она велела не называться больше Элейфром, а иного имени у него не завелось.
-Никак. Нет имени! -огрызнулся он Титу, и скрестил руки на груди.
-Врет он. -раздался голос позади мальчика. -Я слышал как он назвался Кларком отцу Лаврентию. – это сказал невысокий служка, проходя мимо сорванцов. Являясь их ровесником, служка был на удивление гораздо более широк и румян. На темной ткани рясы не нашлось ни одного пыльного пятнышка, покуда тот нес стопку высохших одежек. -Врушу за язык вешают – слыхал такое? Или твое имя украдут, если произнесешь?
-Не обижайся на него, Кларк. Над моим имененм тоже смеются, ежели произношу его. – искренне поделился Тит. – Ой, а это мой младший братец. Его зовут Вереск.
Все, кроме Тита и самого Вереска громко рассмеялись.
-Что смешного? Я сам придумал имя для него. Мать не стала его никак кличать, вот я и решил, что он будет Вереск.-Гордо пояснил смуглый.
-Да хоть бы человческое имя сообразил! -ухахатывался служка, мелькая зубами. -Такого ж имени не бывает! Это ж надо так выдумать!
Медноволосый помнил, что вереском называют ту самую траву, или бурьян, что растет далеко-далеко от города, вдоль прилесных дорог...имя мальчика напомнило ему о конце лета, когда солнце становилось холоднее, и сбегало с горизонта все раньше и раньше...оно растягивало лучи на заросших вереском полях, где Хверна собирала цветущие травинки, и вплетала в бессмысленые венки. Как же он злился, когда та набрасывала такой венок на его голову, потешно смеясь со всеми...Он снова поймал на себе взгляд мальчика и потупился, не понимая, чего этот ребенок все на него глядит?
А служка тем временем все не переставал хохотать, называя имя мальчика глупым и смехотворным:
-Ну и ну! Да таких шутовских имен еще поискать надо! -из его глаз уже начали литься слезы от чрезмерного веселья.
-Эй, ты! Заткнись! А то выбью тебе все зубы! -разозлился медновласый, и так резво бриблизился к служке, что тот подпрыгнул, споткнулся о подол рясы, и едва не упал. Теперь то толпца сорванцов похихикала и над ним тоже.
-Руку на отсечение даю - чужеземец! Балалакаешь не ладно! -налетел служка, раскрасневшись со стыда. -Отец Лаврентий, выгоните его с нашего двора! Он пришлый врун и драчун!
-Оставь голодранцев в покое, Дунстан! Что тебе сделает этот жалостный бродяга? Прояви терпение, как и все мы! И неси сюда, наконец, рубахи, праздная ты вошь !
Под всеобщий смех отщепенцев, Дунстан, еще больше раскрасневшись, зашагал к чану, чтобы подать более сносную одежду, взамен той, что сжигалась за храмом.
-Ты правда чужеземец? -тихо спросил Тит. -он так и продолжал смотреть на медновласого, пока не понял, что тот ему не ответит. Сирившись, Тит пожал плечами, и отвернулся.
Отец Лаврентий нашел-таки способ притупить восприятие запаха: он обмотал свой платок вокруг носа, и теперь, высоко закатав рукава, мог приняться за очищение сирот, с еще большим усердием. Когда чан освободился, Лаврентий велел остальным:
-Скидывайте тряпье в таз!
Все не без радости скинули одежды, нисколько не печалясь, что та обратится в тлен. Один лишь прозванный медновласый вцепился в свой чёрный жилет как коршун. Глядя на него, Лаврентий так и скособочился:
-Кидай жилет в таз! Немедленно!
-Не стану! Это мое! – малец свел брови и попятился.
-Да в этом жилете вшей больше, чем в вас вместе взятых! – гудел лаврентий в свою носовую броню, только глаза и сверкали.
И все же, не смотря на теплое солнце, мальчик не собирался проститься с вещью Хверны, поэтому, священник схватился за меховую вещь и потянул...жилет скоропстижно порвался.
-Отлично! -озликовал он. -Теперь уж от этой вещицы толку мало, мальчик!
Служка ухватился за край таза, и поволок к дымящийся бочке позади храма, где мерно тлели вещи бродяжьих детей.
Мальчишке-чужеземцу было больше не до всклоков, от пустого живота ему стало совсем дурно. Когда руки подхватили его, и закинули в хорошо прогретую воду, малец и вовсе подумал, что повода для пересудов нет, было довольно тепло и даже весело. Чан, наполненный водой, был настолько огромен, что в него поместилась вся компания, включая Тита, Вереска и какого-то бродяжки. Последний стал плескаться, как щенок в лужице, громко хохоча. Это тебе не всегда холодная речушка, а настоящая ванна! Только тканей мягких не подстелили, аки у баронов!
Лаврентий, не теряя ни минуты, вылил на голову мальчика черпак мутной воды, и стал натирать волосы и спины детей добротным куском мыла, от котрого пахло овчинной шерстью. Ручищи его протирали головы и спины до самого черепа, до самых ребер, вымывая всю грязь..!
Невольно мальчику вспомнился зимний вечер, когда названный отец вынес его из заснеженного леса. Вот уж метель была в тот день! Мороз обращал в хрупкую кромку все на своем пути, и ресницы да волосы мальчишки не стали исключением. Тогда, как и сейчас, его погрузили в горячую воду. В тот вечер очаг в хижине полыхал, как никогда больше. Хверна достала какое-то корыто, куда влился горячей водою талый снег. Той ночью его отогрели и вернули к жизни иноземные люди. В тот вечер названный отец стал называть его Элейфром.
Ощущая непривычную, скрепящую чистоту тела, и облаченные в новые одежды, четверо отщепенцев были направлены за храм. Лаврентий пообещал, что там их будет ждать снедь. Стоило им завернуть за угол серокаменного строения, как до их ушей донеслись добродушные голоса монахинь. Лицо мальчика-чужеземца было поймано теплыми ладонями. Тот сомтрел в лицо пухлой белокурой женщины. Ее волосы были частично скрыты под покровом, ниспадающим по плечам.
-До чего же ты чумазый! Гляди-ка, у тебя на щеках остались пятна! -эта благодушная женщина оттянула рукав шерстяного платья, и стала протерать лицо малчишки, а на мальца будто нашло оцепенение. Он замер безмолвно, тупо вытаращив перед собой серые глаза.
-Да вы только гляньте на этого ребенка! – раздался голос другой монахини, что держала в руках ладошки малыша Вереска. -Он белокурый, прямо как наша красавица-Амелия! А глазки-то какие! Ну точно васильковый цвет! Будь у кого такое дитя – не наглядишься! Эй, сестрицы, а не забрать ли Лаврентию этого детеныша к нам в храм? В служки?
Лицо Тита заметно помрачнело:
-У него есть мать! – он сказал это, и тут же сомкнул губы. Он только что соврал.
-Ах, вот оно что...– протяула женщина в светлом покрове. -Ну уж лна вряд ли возжелает отдать нам свое прелестное дитя...хоть и сама, по видимому, голодранка. – последние слова леди произнесла тихо, не без укоризны.
Маленький Вереск неотрывно смотрел на своего братца распахнутыми в удивлении глазами цвета василька, покуда на его голову не накинули полотенце, дабы промокнуть волосы.
Еще один монах угрюмо стоял с серебряным котялком в руках. Перед ним на вынесенном длинном столе ютились оборванцы, жадно сметая то, что лежало перед ними на тарелках и было налито в стаканах. Время от времени этот пожилой человек поглядывал на действие, которое развернулось во дворе при храме...Смердящий смог заволок весь двор, исходя от сжигаемых лохмотьев, а в довершение всегго – юные оголенные голодранцы, что бесились и пренебрегали одеждой на своем теле, хоть та и была выдана, в достаточном количестве. Сжавшись от неприязни и недовольства, священнослужитель с еще большим усердием забормотал молитвы, очевидно, мольбы о прощении за наиглупейшую затею отца Антолия искупить грех убийства в стенах храма подобным способом. Как глупо и постыдно сделать из двора храма - купальню для скитальцев! Тем не менее, этому сердитому монаху все же пришлось принять участие в затее Антолия, и вскоре он принялся разливать заготовленную похлёбку из котла для тех, кто пришел за стол.
Мальчика-чужеземец наконец набрал целый рот еды! Ему было не понятно зачем его искупали, и зачем его кормят, но он не уходил, ничуть не ущемляясь. Вскоре он услышал боловню подошедшего передохнуть Дунстана и бродяжки:
-...Интересно, того тумана прикончили в этом же чане? -вопрошал бродяжка.