Разноцветное храмовое окно уныло ожидало солнца, а каменный пол Холлистонского храма тосковал по красочным лучикам, что скрашивали его аскетичные будни. Уже наступило раннее утро, да свечи все не гасли: огоньки, усердно сменяя друг друга, рассеивали неприветливый мрак, что сгустками таился по углам и самом вверху. Нынче утром слова молитв слетали с уст монахов рьяней, нежели чем обычно, казалось, серый войлок тумана нависал над ними, и лишь усердный шепот молитв мог сдержать его.
Мальчишка-чужеземец сидел на скамейке у самой стены. Туманное утро притупило внимание и бойкость вратовых сторожил, и мальчишке не составило особого труда юркнуть за врата в город. В объятиях сырого воздуха было зябко. У самого шандала кучковалось четверо служек, они растерали ладони в молитвенном жесте, прикрыв глаза.Мальчик глядел на них со стороны не без зависти. Служки казались ему изнеженными и ограждёнными от невзгод зазнайками. Между ними и мальчишкой-чужеземцем пролегала настоящая пропасть, и лишь яркий свет Амелии по ту сторону этой зияющей темноты невидимо объединял мир холодных улиц с этим миром, где всегда горели свечи, а жизнь представлялась чем-то красивым и чистым, чем-то не лишенным смысла и надежды. Быть может, мальчик-чужеземец еще не понимал этого как следует. Но он чувствовал, как чувствуют аромат цветов под палящим солнцем.
После искупления греха в стенах храма, трое священников все еще не спешили попрощаться с отцом Лаврентием, и покинуть столь восхитительное строение, где им предоставили наиуютнейшие кельи. Отцу Антолию, Артемию и отцу Филимону предстояло воротиться по своим храмам вне городских стен, но те все временили...Уж больно им было по нраву молиться в столь примечательных стенах. Священники уже было привыкли к компании друг друга, и совместная утренняя молитва стала для них делом обычным. Но тут отец Артемий внезапно прервал свою молитву: Его большие уши уловили нежелательное для храмовых стен... Один из юных служек даже и не догадывался, что к нему крадется отец Артемий, дабы ухватить бессовестного сплетника за ухо. Трудно было понять, что именно раздосадовало отца Артемия, но на взгляд монаха служке стоило бы немедля прополоскать рот с мылом, что он и велел сделать во благо души молодца. Служка безвольно отпустил голову, и смиренно засеменил к деревянной посуде со звенящей ледяной водой. Мальчишка-чужеземец видел, как служка нехотя оторвал с края посуды прилипший брусок мыла, и, смочив тот водой, принялся обмазывать свой рот, да так, что образовалась белая пена. Вот так самоотверженность! На мальчика это произвело впечатление, ведь все, что вредило ему - он читал плохим, вражеским. Ему бы и в голову не пришло пробовать мыло на вкус, то самое мыло, которым хозяюшки трут грязные тряпки в реке. Служки были рослыми мальчишками, старше него самого, да только их безропотность обескураживала юнца.
“Как глупо!” - думал он - “И что с таких овец взять?”
Самоотверженность не водилась среди босяков Холлистонских улиц. На что вредить себе, ежели жизнь и без того каждодневно калечит и твое тело и твой дух?
Амелия появилась в храме, как шелест свежих листьев. Она присела рядом с мальчишкой-чужеземцем, приятно улыбнувшись. На ее платке и верхней одежде застыло множество мелких капелек. При свете свеч они искрились, как волшебная пыльца. Юнец глядел на усыпанные искрами плечи и платок Амелии, покуда та воззрилась на молящихся мужей у алтаря, осенив себя трижды крестным знаменем. Женщина взяла мальчика за руку, неслышно произнеся:
-Вот ты где оказывается, а я все искала тебя на подаянии. Не переживай, я припосла тебе немного еды. А теперь, давай вместе послушаем молитву.
И он слушал. Слушал вместе с Амелией. Слушал, покуда не уснул сладким сном подле нее. Шепот священников проникал в теплую негу его сна, покуда резкий запах ладана не вернул его в явь. Амелия все еще была рядом, искры света с ее одежды исчезли. Было тихо, лишь курильница степенно звенела в руках отца Лаврентия.
-Туман все не уходит.- Произнесла Амелия. - ...Дурная погода каждый раз бередит мне сердце. Мне печально за вас, детей, что разделяют с улицей всякое худо. О, если бы я только могла замолить все невзгоды, что приходятся на ваши души! Но я могу дать так мало, разве что подаяние! Скажи, дитя, ты злишься на меня? Ведь мои слова и намерения не умоляют ни ваших страданий, ни вашего голода!