- Где же ты пропадал, сорванец? - Изрек священник. - Я тревожился о тебе.
- Отец Джеймс, я заботился о храме. - Нашелся Юно.
- Мальчик! - Негодовал священник. - Известно ли тебе о том, что этой ночью погибла несчастная, упокой Господь ее душу, Мари?
Юно замер на пороге, впуская сквозняк.
- Да, Мари больше нет. Ее сгубила серая смерть, что прокралась в наше хранилище нынче ночью. Да, мальчик. Это правда. Теперь нет ни Мари, ни хранилища, ни зерна... - Последние слова потухли на губах священника.
Большие уши Юно побледнели, как полотно. Ноги понесли мальчишку к подножию распятья, где он и припал на колени, вздрагивая от рыданий и мрачного испуга. Юно сложил ладони, и, заикаясь от слёз, усердствовал извергать слова молитвы. При виде потугах перепуганного Юно, уши отца Джеймса тоже побелели. Не смея перебивать мальчика, священник скромно присел рядом, чтобы разделить молитву. Но стоило ему коснуться коленями пола, как Юно схватился за рукав его рясы:
- Отец Джеймс, что нам теперь делать? Деревня и без того...
- Тише. - Прервал рыдания священник. -Кое-что да осталось. Продержимся. С Божьей помощью, как и всегда. Утри слёзы, милое дитя.
- Отец Джеймс...
- Ти-ше... - Успокаивающе проговорил тот, будто не ждали чрево его муки голода. - Все образуется. Все... Образуется. Господь нас... Он нас не оставит. Вскоре в храм придут люди. Мы помолимся о душе Мари все вместе, а потом.…Помолимся еще.
- И вечером, отец Джеймс, помолимся еще вечером!
- И вечером... - кивнул священник, как безвольный студень.
Позже в храм взаправду пришли люди. Они заняли все шесть рядков по обе стороны храма, и обратили взоры на привычное распятье. Кто-то глядел с ненавистью, кто-то с надеждой, ну а кто-то с невыносимой обидой и росинками слёз на ресницах. Слова отца Джеймса, слова священных строк, нисколько не умоляли их сердец, их душ... Но разве могли все они пренебречь молитвой? Пренебречь единственным, что у них осталось...?
И вот пришла она: Ночь. Холодное дыхание несло по небесам плотные облака, и ни одно укрытие не могло противиться ему. Время клонилось к глубокой ночи, но отец Джеймс все не мог уснуть. Он устроился на деревянном стуле подле очага, бездумно перемешивая красные угли. Желтые всполохи отражались в его частых сединах, и грустных глазах. В храмовой коморке, что в давние времена служила кухней, было тепло и безопасно. Юно мерно посапывал, утомленный горем и боязнью перед серым демоном. Его бледные пятки безмятежно свисали со скамейки у стены, а рыжая макушка выглядывала из-под старой шкурки. Пляшущие тени облюбовали каморку, вынудив мысли священника бродить по событиям миновавшего дня: Несчастная Мари погибла от руки серой смерти, двое туманов были сожжены заживо, погорело все зерно. Жители Грэйфорда были вынуждены сжечь собственный труд. Внутренний взор отца Джеймса вновь видел летящие в горелые стены камни, видел пламя, видел знойное злорадство на лицах жителей деревни. Священник испытывал дурноту от своего же бессилия, от своей беспомощности…Его духовные силы иссякали, размываемые безволием. Священник с горечью признавал - ему претит верить, что однажды над Грэйфордом установится благоденствие, и по милости божьей, не будет здесь более ужасных смертей и гнетущего голода.…Но, увы, все это было. В который раз задался вопросом он: «А не переоценил ли я свои духовные силы, когда явился сюда, дабы служить этим глубоко несчастным людям?» Живя здесь, в Грэйфорде, отец Джеймс осознал правдивость слов, что некогда были произнесены его отцом: «…В больших городах верить легко, веры здесь водится много. Ежели хочешь ты уверовать по настоящему – живи там, где лес стоит стеной, где размыты ливнем дороги, где нет места городским благостям.…Служи тамошним людям, и увидишь ты, Джеймс, как хрупка и насколько сильна, может быть вера людская» - Человек, кому принадлежит сказанное, давно уж состарился, да канул в землю. Миновавшие с тех пор годы серебрились сединами в власах Джеймса, а он все слышал слова эти, будто наяву. Многие слова приходят к нам из прошлого, когда осознаем мы их сущность… Тяжко переваривала деревня горестные события, иные дни казались беспросветными, как мутное озерное дно. Нутро Джеймса пресытилось болью, отчаянием, да безнадегой. Оттого и в глазах его не водилась искра жизни в эти темные ночи. И все же, превозмогая муть сердечных тягот, в конце концов, священник задавался все одним и тем же вопросом: «Кто такие эти…Туманы?» Каждый раз, задавая всевышнему этот вопрос, он судорожно искал ответ в знаках, истощая ум.