По толпе прошел шепот - волна, или, вернее, несмелая рябь из опасливого страха, предчувствия неизбежности. Отец Джеймс слышал этот монотонный шепот, сотканный из худшего, что может переживать людской разум, каждый раз, когда в жизнь Грэйфорда вторгалась наглая гостья - серая смерть, туман. Будь то воровство зерна, или скота, или смерть одного из жителей, что отправился по дрова - всегда имело место быть этому неразборчивому бормотанию. Бормотанию, что было подобно бреду от страха и вялого бессилия. Лишь в прошлую ночь все здешние вкусили густое торжество над смертью, и уже в этот вечер смерть вновь дала всем отрезвляющую оплеуху. Она все еще бродит среди них, размахивая над Грэйфордом косой. Сладкое торжество было отравлено, и встряло у всех в горле комком непролитых слез.
Отец повернулся к людям. Мелко моросящий дождик начался незаметно. Дождик капал на рясу, издавая звук слез, тех самых слез, коими здесь некогда оплакивали погибших смертью этой собаки. В глазах священника угнездилась ничуть не меньшая тревога, и все же, превозмогая липкий испуг, он нашел в себе силы твердо произнести:
- Запритесь в своих домах, и наглухо заприте скот. Мы должны продержаться, и мы продержимся, но лишь, если будем сплоченными. Уже темнеет, становится опасно. Идите по домам, а завтра же утром мы все помолимся в храме, попросим о помощи и покровительстве. Да защитит вас господь.
Священник изобразил над людьми крест. И тут он нечто осознал: Ощущение, что все это время бередило его душу, вдруг всплыло наружу. Джеймс осознал, что ему стыдно перед теми, над челами которых он малюет кресты. Он вдруг ощутил себя самозванцем перед гурьбой глубоко несчастных людей. Выдохнув густой дым, этот человек нашел в себе силы, развеять это вредящее чувство, ибо оно не сулило ни ему самому, ни жителям ничего доброго. Он должен быть непоколебим, и неважно самозванец он или истинный праведник, здесь он служил пусть и ветхой, но опорой. В конце концов, лучше держать в стойле хилую кобылицу, чем не держать никого вовсе. Да, в этот вечер священник нашел между собой и никчемной кобылицей некое сходство.
Жители начали расходиться. Лишь Томас, его сын и дочурка продолжали стоять у праха.
- Ну, все. Хватит ронять слёзы. В этой деревне и так полно горя повидали. - Томас взял плачущую дочь за руку, и повел в дом.
Священник взглянул на мальчика, тот гордо сдерживал слезы, глядя на пепел под ногами. Джеймс решил, что лучше оставить мальчишку в одиночестве, и позволить его горю излиться в слезах, покуда его не загнали в дом, где снова придётся храбриться. Попрощавшись, священник оставил мальчика в уединении. А после мог слышать тихий плачь подрастающего юноши, которому было больно потерять пса.
Захватив с собой двух подросших козлят, священник поднял с земли надежную палку, ибо путь вверх на холм обещал быть не простым. Рожденные весной козы норовили вырваться из пут веревки, и ускакать в кровное стойло. Но теперь в стойле было слишком морозно, особенно по ночам. Желая уберечь как можно больше живности, отец Джеймс взялся поселить рогатую молодежь в храме.
С вершины холма смутно угадывалась деревня. Священник тяжело вздохнул. Каждый раз несчастные жители смотрели на него так, как смотрела дочь Томаса у пепла своей собаки - глазами полными надежды, а временами и отъявленного презрения. А что же он? А он в свою очередь не ведал что выдать, ведь слова его казались перечерпываем ладонями воды из почти потонувшей лодки. Слишком много горя для такой деревеньки, как Грэйфорд. Отец Джеймс чувствовал, что однажды воскресные проповеди и утренние службы станут для Грэйфордцев ненужными, они перестанут верить и надеяться. Большую часть своей жизни все они лишь отдавали, или у них отбирали. Но получали за все свои потери Грэйфордцы ничтожно мало. Свет в их глазах мерк, как меркнет факел в грязной луже. Люди становились жестокими и отчаянными. Слишком много впитала слез и пепла эта земля... Слишком много. И пепла впитала она куда больше, чем хвора и крови.
Небо заметно потемнело, а с далеких гор раздался гром. В пасмурную погоду дома с холма выглядели особо печально, словно каждый из них нес в себе таинство боли и потери. Со всех сторон Грэйфорд окружал если не могучий темный лес, то бескрайняя степь, где пролегли борозды полей. Деревню окружала ограда, только вот толку в ней было мало, а то и не было вовсе. Деревенская детвора и то находила лазейки, дабы улизнуть в лес, и насобирать ягод. За подобную затею полагалась хорошая взбучка, да только никакая взбучка детей не останавливала. Чрезмерное голодание давало о себе знать, а в лесу росли манящие ягоды. Дети всего лишь хотели ягод, не смотря на то, что подле этих ягод их могла поджидать серая смерть. Священник брел, поторапливая коз. Заметно стемнело, дождь постепенно усиливался. Под шорох мороси, отец Джеймс продумывал предстоящую службу. Его мысли погрузились глубоко в завтрашний день, когда глаза его увидели светлое пятно. Не ограждённый холм сползал аккурат к лесу, и меж священником и чащей деревьев пролег разве что жухлый бурьян. Утеряв всякую опаску, священник зашагал в мокрый бурьян, не сводя пристального взора с того, кто притаился в чащобе. По божьей милости к Джеймсу вернулась ясность ума, и ноги наконец перестали нести его к незваному гостю. Под раскидистыми ветвями, что во мраке позднего вечера казались мохнатыми лапами иноземных чудищ, стоял ребенок. Малютка-девочка выглядывала из мрака, сверкая глазками. На вид девчушке было не больше шести зим. Отец Джеймс убедился, что перед ним отпрыск серых тварей. У существа были совершенно седые волосы, и совершенно белая плоть. Тонкая и продрогшая до костей, она молча следила за Джеймсом.