Глава 9 - Леандр Лампелуч
Молю, Господь, не отвернись от меня, раба твоего, Леандра,
Сына грешной матери и падшего душою отца своего.
Могу ли я, отпрыск грехов своих родителей, уповать на твою
милость?
Могу ли уповать, что ты меня не оставишь?
Молю небо о даровании мне силы,
что поможет не поддаться на уловки и козни.
На уловки всех честолюбцев, что облепили трон отца моего
почившего,
как мухи бадью с медом.
Всевидящий, ежели ты не отверг меня,
дитя, видящее пороки, не оставь меня в этом мраке.
Не оставь в беде. Ум мой некрепок и наивен, мои руки, мои ноги– не
отвратят от себя врага без защиты свыше, ибо годы мои
незначительны, а тело слабо.
Лшишь на тебя я, Леандр, могу уповать....
В своих покоях не дремлет он уж давно, опасаясь напасти. Спит он теперь в погребах замка, и решил так сам – оттуда и выход к реке имелся и двери дубовые, с замками вековыми. Никому в погреб заходить не разрешал, все толки велись через запертую дверь.Кухарку и то не впускал. Приказывал оставлять все на пороге, а сам поглядывал в щелку, и как только коридор становился пуст – мышью забирал поднос. Вот и сейчас юный королевич, двенадцать зим от роду, заперся да обрядился в толстые мантии, что под сизым светом почти темницы, мерцали драгоценностями. К слову, драгоценности утаил он в большой сундук, который в погреба приволок бог весть как, и сундук же этот служил ему столом. Неспешно поедая блюда, Леандр чувствовал, как те застревают на пол пути к желудку. Кусок в горло не лезет – так говорят. А все из-за того, что сердце у мальчика колошмятилось о грудь, точно день ото дня росло, заполняя все пространство.
А ведь однажды узнают, узнают, что нет на троне короля. Нет и королевы. Только валяется на пути к свободному трону не окрепший ни душой ни телом щенок, с которым и особо возиться не станут...а щенок этот самый ты и есть. Вот и засыпай с этим обстоятельством. Седей смолоду от шорохов, от странного привкуса в еде, будто кто яду подыпал, от боязни проснуться в пламени...ибо пусть и королевич ты, но ничтожно одинокий и ничтожно слабый. Тени собсвтенной боится – так говорят.
Иногда в голову нашу влазят мысли доселе небывалые, чужие...Надиктованные то ли луною холодной, то ли солнцем теплым...Леандру же диктовало сырое, холодное мрачное место, где вынужден он был отбывать срок, то ли до своей погибели, то ли до благословенного спасения. Мысль ворвалась в голову его, как гончая: «Нужно спастись! Ежели сын я короля, нужно спастись! Но кто же спасет меня? Кто друг мне? Защитит ли тот воин, что клялся отцу биться за жизнь его насмерть? Да разве был отец у кого в почете – нет! Да разве вступится за меня хоть кто-то? Нет! Ждет меня..погибель!»
Похолодело нутро мальчика. Замерло сердце от ужаса, ибо завыла где-то вдали собака, тонко, грустно, аж душа переворачивалась... и влетел этот звук в крохотное оконце наружу. Выпустил он пищу из рук, будто не способна была она напитать его истощенное страхом тело. Будто было то уже и не нужно. Утеряв живость лица, он мертвенно призвал к себе Ганса. Большой белый пес, с вьющейся шерстью и вытянутой мордой, покинул угол, спешно дожевав куриный хрящик. Длинные грязные лапы наступили на дорогостоящие меха, и пес улегся под боком юноши, тревожно глядя в глаза хозяина. Леандр покрыл свое худое мальчишечье тело сверкающей радугой мантией, и скрылся в ней, точно гусеница в коконе. По щекам его полились ярые слезоньки, но тут он увидел Ганса, и отвлекся воспоминаниями о том, что некогда этот пес был оторван от матери его же руками. Тогда он был совсем мал, совсем щенок...Тогда псарник говорил, что некотрым щенкам из помета надо еще постараться , чтобы выжить. Тогда Леандр не понимал его слов, ведь не смотря на смерть отца-короля, у него оставалсь мать, и...сэр Дью. Они-то оберегали его жизнь, прятали в меховых манжетах, как настоящего щенка. Но как же все изменилось с тех пор...
....Тогда октябрьское солнце разошлось не на шутку, одаривая теплом, едва ли не июльским! Весь двор при замке был залит наиярчайшим оранжевым светом от светила, что клонилось к горизонту. Леандр шел впереди двух немолодых стражников, на которых была дорогая одежда, покрытая легкой кальчугой. Стражники несли на поясах мечи, и каждый божий раз, слыша за спиной отглас металла, мальчик поджимал плечи, молясь, как бы не настал час его смерти. Беззаботные голоса и шаги позади были сродни пытки, для души, что утратила свякий покой. Стражники болтали о состоянии Холлистона, о состоянии замка, и о...его матери.