Глава 11 - Песни и кулаки
Над головой его снова взбились тучи. Мысли о милой сердцу, что питали душу теплом, теперь кололи большим безжалостным шилом. Сэмюэл хлебнул горечи, и цветущий сад его чаяний вновь вспомнил, что все естество их шатко и хлипко, как у полыни, что сегодня может залить дождем, а завтра сжечь солнцем. Сэмюэл решил помолиться в храме, шпили которого привлекли его взор еще у торговых сует. Там он будет просить о милости, о милости, и о милости.… И не дай бог, отец Кэтти выдаст ее за любого, с не пустующим карманом, но не самого его, Сэма. Алый румянец вспыхивал на его лице, стоило припомнить свои же слова, сказанные столь небрежно, столь невыразительно: «Я женюсь на Кэтти» Нет, вовсе не так должна была услышать это она, сама Кэтти, вовсе не так. Слова подобные, по суждению Сэмюэла, должны были храниться в сердце, и быть выражены в самый погожий день в самое погожее настроение духа: Вышло все иначе. До чего же иначе! Множество раз убеждался этот юноша в том, что нет ничего схожего меж ним и бравыми рыцарями королей из песен, кому судьба благоволит и лишь благоволит. Да, он простой люд, в ладони которого во все времена судьба отсыпала ровно столько, сколько желала сама. Он давно склонил голову перед судьбой, но раз за разом запинался на своем пути, и снова шел, испытывая покорность простака… Сэмюэл был покорным человеком, и не было ничего, чем омрачил он небеса. Дорога мелькала под ногами его то пылью, то лужей, то копной сухих листьев. Мчались мимоходом брички, оставляя за собой летучий шлейф осеннего вздоха. Юноша шел, не внимая ничему, кроме внутренних волнений. Шел он быстро, не различая расстояний. Вокруг раскинулись свободные поля, и усталости он совсем не ощущал. Казалось, огорчение дня околдовало его неведомым заклятьем, и, удрученный, смог бы он обогнуть все Холлистонские земли, глядя себе под ноги. Временами дивился он дали от города, а потом дивился вдруг близости его же. Вот так менялись тучи и солнце, на пути показались дворы с лающими псами, блеющими козами. Когда лошадиная дробь едва не сбила с ног, юноша нашел, что город-то вот он! Совсем близко! Неведомо откуда пришедшие силы покинули его, и нашел юноша, что истощен: И умом и телом. Прокочевал он в город, наугад направился к храму, но заплутал. Зато наткнулся на пивнушку, из которой выходили безмятежно запитые люди. Над пивнушкой колыхалась деревянная доска, с округлым кувшином из бордово-медовых красок. Утомленный, Сэмюэл протиснулся на порог, разрешив, что храм от него не убежит, а вот земля из-под ног уже… Тяжелую голову хорошенько обдало смесью запахов: Ржаного хлеба, шипящей на раскаленной сковороде кожицы курицы, сладкого эля, душистого ягдного вина. Пасмурный сумрак разгонял живые огоньки, тут и сям мигающие, исчезающие, и снова воскресающие. От большого количества людей было тепло, если не душно. Должно быть, в забитом улее пчелам живется так же. Сэмюэл, не разбирая лиц, присел на свободную скамью за высоким не убиваемым столом. Местечко было отдаленное, еще не убранное. Какое-то время ловил он отдельные от фраз слова, и тонкую мелодию лютни в руках не умельца. Скорее всего, заключил Сэм, все, как и он сам, приняли начало дня за серый морок, и, лишив день привычного хода, начали бездельничать сперва у себя дома, ну а после перебрались сюда, когда туман рассеялся. Посреди разгоряченного гвалта юноша чувствовал себя одиноко, как отброшенный в угол совок рядом с собой. Нежданно для Сэма, заявилась хозяюшка, в сущности, вчерашний ребенок, но уже ловко заискивающий перед каждым предметом очарования.