Некий мальчик однажды бежал за кем-то следом, зовя по имени. Но колеса повозки не останавливались ни на миг. Неужели между сердцем человека и собаки столь мало различия? Кларк готов был поклясться, что знает, что чувствует это существо. Люди никогда не вызывали в нем жалости, но жалость колыхнулась в Кларке к белой породистой борзе.
Он принял для себя решение, которое не перечило бы его выгоде...
Тит не спешил выдыхать, он замер как заяц, стараясь взглядом притянуть другой берег. Щенок все не успокаивался, все плакал в плену рук чужака. Кларк стал поглядывать вверх, не выглядывает ли из за стены привратник? Но, видимо, никто не признал вой и лай чем-то примечательным, за стенами хватало своего шума.
Наконец, веснусчатый смог дотянуться рукой до корешка берега. Притянув плот поближе, он, не выпуская щеночка, подтянулся вверх и подскочил на берег. Поднявшись, он оглядел ров, понятия не имея, сколько же времени прошло с тех пор, как он покинул храм.
-Мне нужно бежать к монаху. Я не забуду, что обещал рассказать о Берте. -И, пользуясь тем, что Кларк еще не вылез на берег, Тит помчался опрометью вниз с холма, через множество домов и прибранных от листвы дворов. Чем ближе становился вечер, тем сильнее сгущался в воздухе холод. Изо рта Тита шпарил пар, пока он бежал, не жалея промокших ног. Небо потемнело еще сильнее, погружая Холлистон в сумерки. Когда он домчался до калитки храма, во дворе все так же толпились монахи, только теперь они возмущались порывам ветра, что спутывал недосушанное белье и вздымал тяжелые подолы шерстяных ряс. Монах, что запросил у Тита щенка был среди них, и стоило юноше попасться ему на глаза, как он сурово махнул в строну рукой, безмолвно призывая скрыться где-нибудь в поросли, что по ту сторону двора. Тит сообразил, что тот просто-напросто не хочет, чтобы кто-то из его собратьев увидел чудесного белого щенка. И он понял все верно. Монах хотел утаить щенка до поры до времени, чтобы потом всем сказать, что существо пришло к нему как благое знамение, поощрением свыше. Правду же озвучивать было непригоже - так перед собратьями не покрасуешься! Тит смирился и с этим, и затаился среди деревьев и кустов, поодаль храма, откуда хорошо был виден двор. Прислонившись спиной к коре дерева, он заглянул под ворот шерстяного хомута, где, приютившись, затих щенок. Тит снова помотрел на двор, где не было Вереска. Дерево за спиной спасало от нарастающего ветра, а в оконцах храма начали зажигаться огни, нисколько нетревожимые стихией. Возможно, Вереск сейчас был где-то там, разделяя со всеми вечер. Возможно, там Вереску было так тепло и сыто, что он уже и позабыл, что когда-то у него был названный брат с виснушками на лице, и что его с Титом еще ждут Силмены - калитка в их двор распахнута, тревожимая ветром. Тит размышлял, что будет дальше, когда монах приведет его братца? Да, они будут перебиваться с ноги на ногу, как и всегда бывает зимой. А этот щенок, что задремал теплым комочком у Тита – будет жить в согретой келье, будет хорошо питаться, и, быть может, даже отрастит брюшко, как у того монаха. А Вереск...Тит поглядел в сторону от храма. Улочки почти опустели. Еще бы, кто же не спрячется, когда над головой вздуваются такие тучи? Тучи были страшные, будто наколдованные дъяволом. Тит наконец-то перестал отнекиваться от назойливого жужжания вины. Ему было стыдно, что он не может смириться с одиночеством и позволить Вереску зажить новой жизнью. А еще более совестно ему было от того, что благодаря Вереску, Силмены относились к нему благосклонно, и Тит прекрасно понимал, что отсутсвие Вереска может все изменить, и то, что Верерск останется в храме не имело для него, Тита, ни малейшей выгоды. Это его огорчало. В мыслях Тит клял монаха за то, что он вообще связался с ними, никому ненужными оборванцами...тогда бы ему не пришло думать об этом, взвешивая светлое и темное своего сердца! В конечном счете, Тит озлобился и на Вереска, которого, судя по всему, уличная жизнь мало обучила проворности! Почему бы ему, дурачку, не сбежать от этих монахов? Не все время же его на силу держут?