Звонко стукнулось донышко чашки о наковальню, когда Сэм оставил ее там. Кларк исподлобья проследил за ним, не находя ответа, отчего раны, болящие на нем, расстраивают кого-то еще? Безусловно, людей в мире много и все разные, но какое найти ему, уличному смутьяну, объяснение, когда кто-то за просто так делится с ним едой и лечащами травами? В Холлистоне принято быть жадным, принято не быть дураком.
Кларк посмотрел на огонь в печи, все еще размышляя об этом, как вдруг на глаза ему попалась зола.Вот же оно-спасение было прямо перед его глазами! Спохватившись, он собрал ладнонями кучку древесного тлена, и искупал в ней руки. Раны тут же отозвались неприятнейшей болью, но куда более сносной, чем от горячей воды. Теплый воздух вздымал черную пыль облачком, и та донеслась до самого носа Уилла. Громко чихнув, Уилл вопросительно поглядел на Сэма, не понимая что происходит.
-Тлен вылечил разорванную кожу после волка - и эти укусы уберет. -объяснил Кларк.
Пепел славно оседал на ранах...приклеивался так, что и отмыть было не просто. Смешиваясь с кровью, он становился коркой укрывая раны, точно повязки. Кларк вспоминал о том, что однажды именно пепел помог удержать неуспокаивающуюся кровь – ту, что все капала и капала с его живота. Хверна и Сильгерт выкокорчевали из очага всю золу что была, и насыпали на него, перемешав с травами...
Очередь дошла и до плеча. Черными руками, Кларк посыпал его невидяще золой, похожий на углежога, сутками напролет сжигающего деревья ради продажи угля.
-Чтож, надеюсь, пепел проявит себя лучше лекарственной травы. -произнес Сэм, пересыпая овечьи ушки обратно в мешочек. Оба юных молотоборца выглядели утомленно, когда только Кларк заявился в наковальню, Уилл -уже крепко спал, а Сэм -только собирался, и пот даже не успел просохнуть со лба его. Трудящийся человек принимает за истинное счастье окончание дня.
-Как же есть охото, а до утра еще так долго. -взгрустнул Уилл.
-В таком случае, Уилл, ложись спать - так утро наступит для тебя быстрее. -отозался Сэм, возвращая передник на гвоздь.
Сон близ от безумца, в распоряжении котрого были все кузнечные орудия: клещи, зубила и топоры, не представлялся Уиллу разумным, и все же, он не мог сдержать глаз открытыми даже сейчас.
-Пусть поклянется, что не сдурит чего, пока будем мы спать! -потребовал Уилл. -Раз уж за душой у тебя ничего нет, клянись жизнью, что просидишь до рассвета на табуретке!
-Брось, Уиллиам...-утомленно сказал Сэм. -Он уже и так обещался.
-Если во сне твой рот не откроется в мою сторону, то опасаться тебе точно нечего. -добавил Кларк, всем нутром ненавидя высказывания заносчивого толстяка.
-Ты можешь разместиться в этом углу. -Указал Сэмюэл. -Печь будет догорать неподалеку, да и мешки с соломой довольно мягкие.
Заткнув щелку из которой мог просачиваться сквозняк, Сэм приглашающе указал на ночлежное место, а после устало завалился на свой покрытый матратцем дровенник в другой стороне наковальни. Лавка Уилла же находилась посередине строения, и теперь их с Кларком разделяла печь, через которую один не мог видеть другого. Не ожидая, пока пламя в печи потухнет, и холод начнет поступать сквозь стены, Кларк проковылял в угол и, сквозь боль, сел на первый мешок. В один миг наковальня погрузилась в кромешную тишину, и каждая его попытка устроиться удобнее, бередила слух засыпающих, как неугомонная мышь, подгрызающая половицу. Сложнее всего было устроить лодыжку, которую как не уложь – начинала щипать сквозь подсыхающий пепел. Наконец, Кларк вытащил откуда-то полено, и разместил свою лодыжку поверх, дабы не утопала та в колючей соломе. Полено ширкало по полу, покуда нога Кларка выискивала удобное место. Сэм медленно оглянулся на него, похожий на неспокойного призрака, в чье захолустное поместье забрался шум. Кларк ощутил на себе чужое недовольство, и, в последний раз громко прошуршав мешком под боком, замер метрвецом.
Наконец, в наковальне все окончательно стихло, все, кроме щелканья поленьев в печи, но уж против него не возвражали ни одни уши. Кларк лежал, смирясь с назойливой болью. Руки его покоились ладонями вверх совсем бездвижно, и все же, ему без конца казалось, что на них возится армия муравьев -кусая и щекоча. Так пепел вживался в его раны. Вспоминая нападку собак, он подумал, что лучше бы на него напали люди...по крайней мере после кулаков оставались лишь синяки. Да и когда подвергался он драке, разве впадал когда в таковое отчаяние? Нет, не бывало такого. Так отчего же сегодня не осталось в нем духа? Отчего брел он, будто не знавший ни ран ни холода? Обида – это слово всплыло в его мыслях, как дохлая рыба, и так и осталось бессмысленно качаться на поверхности. Если бы верил он в Одина или Бога, то неприменно бы спросил сейчас: почему со мной так, неужто мало передряг выпадает мне..? Но он не верил, и таковой упрек не родился в нем. Поэтому, обида переросла в злость, на которую оставалось все меньше сил, ведь подкрадывался сон...Он и не заметил, что глаза его утомились, непрерывно гладя в потолок, покуда роились в голове раздумья. Печь рядом с его лежанкой непоколебимо переваливала почерневшие паленья, ставшие почти что углем, от которых все еще исходило сильное тепло. Тепло шло и от остывающей наковальни, собираясь под потолком. Как бы не старались сквозняки, им было не суждено надолго холодить утомленных молодцев. Накопившийся за весь день жар готов был вступить в незримое сражение, обращая морозный холод в легкую прохладу, что незаметно шевельнет прядь волос спящего. Кларк подумал, что, должно быть, сейчас, на весь город Холлистон, не сыскать места для сна теплее, чем наковальня старого Ральфа. И он здесь.