— Он болен, от этого и бредит, ты, тупорылая свиная голова, — произнес Кларк, наблюдая со стороны
Уилл разозлился еще больше.
— Фу, какой! С тобой и черт общий язык не сыщет! Лучше возьми да помолчи, раз уж из-за тебя каша заварилась! Хоть бы раз да послушал его! Зачем подрался на мосту? Если так нравится получать по носу,иди-к ао дверь сарая побейся!
Сэмюэл внезапно подорвался с дровяника, распахнув голубо-зеленые глаза.
— Кэтти!.. — крикнул Сэм. — Я должен идти к ней!
Сэмюэл взаправду чуть не вывалился на пол с дровяника, но Кларк вернул его обратно.
— Ты ее навестишь, только выздоравливай сперва, — произнес он. — Никуда не убежит твоя Кэтти.
— Я обещал ей, я не могу обмануть! Она ждет меня у дерева! Не уходи, Кэт! — крикнул Сэм, точно воочью видел опечаленный облик Кэтти, стоящий, опершись спиной к старому древу, у пустующего дупла. Не пришел в этот раз ее возлюбленный, не оставил для нее сухоцвет репейника, желудь или хотя бы маленький камушек, говоривший, что он ждет ее на их месте, скрытом от глаз посторонних.
— Принеси воду и тряпку, расторопнее, — велел Кларк Уиллу.
— Он сошёл с ума? — устрашённо вопросил Уилл, протягивая Кларку воду. — Сэм, здесь нет Кэтти, только я - Уилл, и чужеземец.
— Сейчас это ему объяснять бессмысленно, — сказал Кларк и, смочив тряпку в прохладной воде, опустил её на лоб Сэма. Множество капель заструились по лицу, приводя его в чувства. Взгляд его немного прояснился, и Сэм позволил уложить себя обратно; обессиленно сомкнулись веки. Сэм снова затих, будто спал тихим сном всё это время.
Кларк тоже сел на табурет, держа в руке тряпку, с которой слетали вниз капли. Оставалось только ждать.
— Нужно подождать. К утру обычно становится лучше, — сказал он Уиллу, ибо тот выглядел совсем уж устрашённо. — Это не худшая болезнь, и она проходит. Смолкнув на мгновение, он, наконец спросил:
—Где его семья?
Уилл будто опомнился и часто заморгал.
— Семья? — тупо спросил он. — У него нет семьи, ты разве не знаешь?
— Зачем бы я спрашивал, если знал? — Кларк выбросил тряпку в воду. — Он звал свою мать, вот я и спросил.
— Нет, — замотал головой Уилл. — К нему никто не придёт, сколько ни кличь. У нас никого не осталось. — Уилл некоторое время смотрел в упор на Кларка прояснившимися светлыми глазами. — Знаешь, горести ведь со всеми случаются. Просто кто-то остаётся человечным, а кто-то, как ты, теряет лицо.
Кларк насторожился, но смолчал, в надежде, что Уилл расскажет что-то ещё об их прошлом.
— Мы были такие же обездоленные, как те мальчишки с моста.
Кларк почувствовал, как забилось сердце в груди.
— Я не знал этого… – произнес он, искренне пораженный. – Вы не говорили.
— Нам не очень-то нравится вспоминать тех, кого мы потеряли, – с упором произнес Уилл, и глаза его стали медленно наполняться влагой. – Сэм любит говорить, что их приняла святая Берта, и ради их покоя мы жужжим, как пчелы, с младых лет.
Кларк душой почувствовал, что было несчастье, родившее больше слез, чем сейчас, спустя время, ронял Уилл. Этот толстокожий детина улетел мыслями в далекое прошлое, начав свой рассказ:
— Там яблони раскидистые росли, большие такие, как дубы. Весной как зацветут ароматные, хоть под ними в могилу ложись. Не знаю, чужеземец, знаешь ли ты, что такое благодать, но в огородике моей бабули она была. Вот прям зарыта где-то была, меж репок и лука.
Уильям по-детски посмеялся со слезами.
— У меня только она и отец были, а ещё большой дом, построенный рукой прадеда. Такой старый, что на его крыше целая поляна выросла, с травой. Там даже начинали деревья расти, а внутри стен — грибы!
Плечи Уилла опустились, и он безразлично продолжил:
— А потом как треснули наши ворота, и ввалились к нам размалёванные рожи, орущие, вопящие, с огнём, со стрелами...
Уилл горько сглотнул.
— Они врывались во все дома и сараи, а опосля сжигали их. Так вышло, что ветер дул с севера, вот и посжигал всё то, до чего подонки не добрались, даже яблони.
Моя бабуля схватила меня и повела с собой из деревни. Мы бежали так быстро, как могли, до соседней. Ночевали в чистом поле и опять бежали. Моя бабуля умерла уже в чужой деревне, когда узнала, что отца убили те выродки. Не выдержала печали.
Уилл смолк, чтобы сморкнуться.
— Сэм появился в деревне через день, его привезли оставшиеся наши. Страшный был, весь в золе. Я стал его расспрашивать обо всём, а он молчал, будто замороженный. А когда ночь настала, он лёг в сено и выдал, что хоронил моего отца. И что его мать и отца убили. Он, как всё закрутилось, побежал к себе в дом, а там дверь уже выбита, и... ну, узнал он, что убили их, в общем. Рассказал про моего друга, которого Шон звали. Что ему рассекли лоб стрелой. Рассказал и про других, кого ждать больше не надо. Он до сих пор может мне про них рассказать, потому что тогда я попросил его замолчать. А он всё то видел своими глазами, видел то, про что я даже слушать не захотел. В День всех душ, когда мы приходили к могилам у корней яблонь, я прямо по глазам его видел, как смотрит он сквозь землю и видит их такими, какими видел.
Глаза Уилла округлились, он судорожно глотнул и поежился.
Кларк слушал Уилла, забывая дышать. В жизни бы он не подумал, что у этого толстяка и певуна Сэма есть за спиной такая горесть.
— А потом в чужой деревне не осталось ни одного знакомого лица. Мы долго скитались тут и там по этой самой деревеньке, благо, лето было. И вот, в один день нас увидел кузнец с пригорода. Еще более чудной, чем Ральф, но добрее. Он нас расспросил обо всем: чего вообще слоняемся и почему Сэм весь в золе. Он пожалел нас и приютил в своем доме. Так мы у него и жили. Он обучил нас кузнечному ремеслу. Какое бы горе ни было у нас с Сэмом за спиной, работать приходилось много. Никто не стал бы держать в доме не кровную обузу. Когда же скончался кузнец, его жена отправила нас к Ральфу. Ральф — то ли его двоюродный, то ли кровный брат, уже и позабыл, знаю только, что те не ладили.