Вэрдэ любил это место. И неизменно приходил сюда, когда стойбище располагалось неподалёку. Тропа делила мир на две части. Сделаешь шаг в одну сторону – окажешься в царстве стрекоз и лягушек. Ступишь в другую – деревья окружат, укутают прохладой. Никто не обращал внимания на границу между мирами, а Вэрдэ она казалась явственной и важной. Граница вселяла уверенность, что оба мира ему подвластны; он не подчиняется ни законам леса, ни законам болота – живёт по собственным правилам.
После этого случившегося три года назад открытия Вэрдэ обнаружил и другие незамеченные людьми границы. Он безошибочно определял момент полдня, когда хозяйка неба Делача пересаживается с коня на собаку, или день, когда сила духов холода окончательно иссякает и начинается весна. Главной же границей, что он для себя открыл, оказалось мгновение, предшествующее пробуждению. Поначалу линия между сном и явью была не толще паутинки, затем её удалось расширить, укрепить. Балансируя на ней, Вэрдэ ощущал переполняющую его силу. В эти мгновения грезилось, будто тело распухает до чудовищных размеров, а всё необъятное мироздание становится хрупким и беззащитным существом – лягушонком, зажатым в кулаке.
Тыкульча шёл молча. Наполовину седые волосы, собранные в пучок кожаной полоской-лэтэкэ, двигались от одной лопатки к другой. Вэрдэ снова подумал: «Не вонзить ли в эту спину нож?» Желание становилось навязчивым… Он перевёл мысли на собрание. Сегодня жизнь переменится и без убийства Тыкульчи. Старейшины дадут второе имя. Какое оно будет – не всё ли равно? Главное, взрослое, настоящее. А старое отпадёт, как иссохший листок от ветки, и забудут про него. Хорошо, если б забыли.
Тропа обогнула берёзовую рощу, и показалось стойбище – одиннадцать островерхих чумов с тянущимися в небо пуповинами дыма. Согнанные с пастбищ олени толпились на обнесенной жердями полянке, по четырём углам которой чадили дымокуры. Два чума уже сбросили с себя покрытие из вываренной бересты, выпячивались только четыре главных шеста. Хозяева этих жилищ готовились уезжать с многолюдства: близился иркин, месяц обдирания рогов, и нужно было подыскивать стоянку ближе к травянистым долинам.
Старейшины собрались позади стойбища у костра – там, где должно приниматься совместное решение. Вэрдэ подождал дозволения, сел к огню и осмотрел четыре обращённые к нему лица. Дёнун, самый старый представитель рода, расположился в центре. Кожа на его щеках истончилась и обвисла, время едва ли не полностью вдавило нос в поверхность лица. На подбородке вперемежку с седыми волосами торчали какие-то чёрные иглы. Справа от Дёнуна горделиво восседал Отани, знатный охотник, убивший, если верить рассказам, огромного полосатого медведя. По другую руку – Бэркэнча, старик, которого оросы жаловали серебряным ковшом (за какие заслуги? – ответ всякий раз был новым). Четвёртое лицо было незнакомо Вэрдэ. Его обладатель выглядел молодо и держался скромно (если не сказать: стыдливо) – оглядывал сцепленные на животе пальцы, поджимал губу, вздыхал.
«Сейчас моя судьба зависит от этих людей», – подумал Вэрдэ и сам ощутил себя сидящим в кулаке лягушонком.
– В нашем роду имена придумывают родители, – начал старый Дёнун, и все, кроме чужака, закивали головами. – У тебя, Вэрдэ, нет отца, но есть мать и дядька. Однако Тыкульча обратился к нам, потому как случай особенный, ага. Помню, двенадцать или тринадцать солнц назад мы тоже выбирали имя. Родители тогда нарекли своего мальчонку – как, уже и не припомню… – но к зрелым годам мальчонка оказался девкой.
Старик засмеялся, потом раскашлялся, а когда унялся, осмотрел Вэрдэ.
– Ладно имя!.. Непутёвость твоя – вот что удивительно. Женщины про непутёвость эту деткам шепчут. Предание почти, а ты вот он сидишь – живое предание.
Вэрдэ ощутил пробежавший по плечам холодок. Не ожидал, что его непутёвость обсуждать станут. Все рассказы о непутёвости проистекают изо рта Тыкульчи. Да, многое не получается, но это потому, что отца нет. Отец бы научил. А дядька… Этот сам ничему не учит и старшему сыну запрещает. Он и не дядька вовсе, а муж материной сестры, нашедший замену своей покойной жене. Замену с бесполезным придатком.
– Пойдёшь рыбу ловить, так мальков наловишь, – продолжал Дёнун. – Дрова собрать – гнилушек каких-то натаскаешь. Яму выкопать – норы бурундуковые получаются. Непутёвый! – Он тихо добавил: – Что тут поделать? Если разум кружит, то и руки с глазами не помощники, ага.