Тыкульча отхлебнул что-то из чаши, осмотрелся. Подбросил в огонь толстую ветку.
– Учить тебя я не стал: зачем силы и время тратить? Сразу ясно, что странный ты. Все думали: ещё младенцем в нижний мир уйдёшь, а ты задержаться решил. Зачем, скажи мне?
Вэрдэ не ответил. Болели отшибленные рёбра. Из-под прижатой к скуле ровдуги сочилась кровь. Душу терзала обида – такая глубокая, которую, казалось, уже никогда из сердца не вытащить. Но было и нечто приятное – ощущение, что можно разговаривать с Тыкульчей на равных. Они больше не отец и сын, не дядька и племянник. Они – два врага, один из которых оказался слабее. Бросок пальмы и удар в лицо расставили всё по местам.
– Я и сам знаю, зачем ты остался, – продолжал Тыкульча. – Чтоб людей помучить.
– Я – помучить? – удивился Вэрдэ.
– Когда мать тебя из живота выдавила, то шесть дней родильный чум не покидала. Только видели люди, как ночами к ней рогатый Харги приходит. Он тебе выжить и помог. Такие, как ты, беду привлекают.
– Никому я дурного не сделал и беды не принёс, – пробурчал Вэрдэ.
– Никому, говоришь? А как же дочка моя, Нюрилкан? Она умерла через день, как ты родился. А Пекчан? А отец твой?.. Пока ты мал был, столько людей и оленей умерло! А теперь ты своими руками убивать вздумал. В меня кто пальму метнул? Это от добра?
– Я хочу к энё, хотя бы ненадолго. Разреши мне.
Тыкульча в раздумье посмотрел в темноту.
– А ведь я тебя и другим шаманам предлагал, – проговорил он устало. – Двоим. Оба они отказались. Сказали, что за тобой по пятам Харги ходит. Один только Ангивче недогадливым оказался, согласился тебя взять. Возвращайся к нему и живи.
– Прогнал меня Ангивче.
– А-а, сообразил, значит!
Со стороны Ягодной дунуло холодом, и огонь недовольно трепыхнулся. В глубине леса что-то с треском повалилось.
– Пусти меня к энё, – снова попросил Вэрдэ.
Тыкульча встал, расправил грудь, точно у костра ему недоставало воздуха, взглянул на небо.
– Поздно. Её ты уже отнял.
– Как? У кого отнял? – переспросил Вэрдэ, обомлев.
– Она умерла этой зимой. Долго кашляла кровью и умерла.
– Не верю. Ты врёшь. Позволь хотя бы раз увидеться, и я больше не появлюсь.
– Я приходил тогда к Ангивче, чтобы тебе рассказать. Не смог. Подумал: живи своей новой жизнью, без тревог. Может, разум твой когда-нибудь кружить перестанет.
– Ничего у меня не кружит! – Вэрдэ вскочил и бросился на Тыкульчу, вцепился в его одежду. – Она ведь жива? Ты так наказываешь меня, да? Я видел её на стойбище! Видел!
Дядька не отвечал. Он стоял, позволяя виснуть на нём, дёргать за одежду, бить в грудь и даже по лицу. Когда Вэрдэ сел и заплакал, Тыкульча сказал:
– Нет ненависти к тебе, дулбун. Но и сочувствия нет. Иди своей тропой.
Слёзы попадали в разрез на скуле, разъедали рану. Немного успокоившись, Вэрдэ отыскал оброненный кусочек ровдуги, извалял в пепле и снова приложил к скуле. Что-то холодило грудь под одеждой, словно туда ледышку запихали. «Фигурка медведя, – понял он, – материн подарок…» На том сомнения угасли: энё действительно была мертва. Да и зачем Тыкульче врать? Он мог убить без лишних объяснений. Имел на это право, но не стал.
– Нужно увидеть старейшин, – проговорил Вэрдэ.
– Для чего?
– Чтоб дали мне новое имя.
– Вот что тебя волнует…
– Последнее, о чём прошу! Дадут новое имя – и ты меня никогда не увидишь.
Дядька присел и, глядя на огонь, поводил головой:
– Нет. Ты, как больной олень, который старается заразить остальных. Знаешь, что с такими делают? Закалывают, зарывают, ставят в округе запретные метки и много лет обходят стороной.
– Не получу новое имя – умру.
– Мне всё равно. Ты не мой, не наш, ничей… – Тыкульча поднялся, прихватил пальму и свой заплечный мешок. – Отправляйся жить хоть в чум к Харги, а к стойбищам нашим не приближайся и тропу с нами не дели. Охотиться на меня снова вздумаешь – обещаю: в другой раз стрелу пущу точно.
Он направился в сторону скрадка, видимо, намереваясь там заночевать, а может, забрать вещи и вернуться на стойбище. Тыкульча мог и ночью по лесу ходить.
Отойдя на несколько шагов, дядька остановился. Вэрдэ услышал из темноты:
– А за именем отправляйся к оросам. Они по особым дням новые имена дают.
8
Шаманы, а точнее, говорящие через них духи, рассказывали: много лет назад, для исчисления которых не хватило бы волос на головах всех кумкагиров и шерстинок на их оленях, долина была дном большого моря. Однажды загнанный глубоко под землю змей Дябдяр задумал снова выбраться на поверхность. Он понадеялся, что через толщу воды Буга ничего не заметит. Но сил у Дябдяра хватило лишь на то, чтобы поднять морское дно. Вырваться наружу он не смог. С тех пор дно взбухло как живот матки, на нём выступили шесть гор-сосцов. А воды разошлись к востоку и западу, образовав два отдельных моря.