По пути в школу Диана цеплялась взглядом за любую мелочь, словно видела её в последний раз. Словно шла на смертную казнь. Она и в самом деле чувствовала себя одним из тех узников, которые, согласно местным рассказам, строили этот город. В Норильске их стараниями впервые начали вести кирпичную кладку в столь сильные морозы. До этого никто не решался: всё бы рухнуло с наступлением весны. Но при помощи электропрогревавозвели не только стены жилых домов, но и заводскую 200-метровую трубу… В Заполярье многие города строились на душах, от того наверное и выглядели так, словно загробные миры: фонарный свет окутывал спящие силуэты зданий, утомлённую автомобильным движением дорогу и движущиеся фигурки людей, обнаруживал собою нагромождения теплотрасс и исправительных колоний. А чуть дальше – иная, первобытная жизнь – пустоши тайги, одинокие линии электропередачи и трубы заводов, протянувшиеся, казалось, в самое небо. Это – Норильск, город, где обрываются железные дороги. Они оканчиваются тупиком, откуда составы вновь начинают двигаться в другом направлении, словно образуя замкнутый круг без выхода…
… На третьем этаже глухо хлопнула обитая дермантином дверь, из-за которой показался симпатичный и довольно хорошо одетый молодой парень монголойдной внешности. Будние дни его начинались одинаково и предсказуемо, подобно тому, как они начинаются у других жителей бесконечных симметричных рядов одинаковых построек. Но этот парень не хотел признавать существующую заурядность. Быть может потому, что для унылой обыденности он был слишком хорош собой. Он просунул наушники под утеплённую шапку, натянул на лицо чёрную спортивную балаклаву и начал медленно спускаться по лестнице. Про себя он отметил, что в подъезде пахнет гарью и кошками. Чуть позже, возможно вечером, он встроит детали нелицеприятной реальности в строки зарождающейся песни или в свой недавно заведённый блог. Расскажет про атмосферу одного из подъездов пятиэтажного дома номер двадцать по улице Нансена. Если будет работать интернет или появится соответствующее желание. Но пока обо всём этом он имел довольно смутное представление.
Он показался на улице с сигаретой в руках, закурив её ещё в подъезде. Перед ним – затуманенный просыпающийся пейзаж. Он лениво отвёл взгляд, следя за улетающим дымом, сплюнул и двинул вправо из заваленного мусором двора навстречу начинающемуся дню, так похожему на все остальные дни.
У входа в общежитие он заметил несколько парней бандитской наружности. Несмотря на холод, они были одеты в тренировочные костюмы и дутые куртки. Широко улыбаясь, они встретили его рукопожатиями.
- Здорово, якут! – громко поприветствовали его несколько голосов.
- Привет честнОй братве, - несколько сухо отозвался он.
На самом деле он не был якутом, но был одним из многих представителей того возраста, когда авторитет сверстников важнее формальной идентичности. Потому позволял он называть себя как угодно в рамках дозволенного. Авторитет от этого не страдает, а отношения сохраняются. Главное ведь, чтобы без зоологизмов, иначе спустишь один раз лютое обращение, всю жизнь опущенным будешь.
В таких местах, как заполярные провинциальные города, где возможности предельно ограничены, принадлежность к какой либо группе является почти что единственным способом выживания. Хэлургэн – так звали этого симпатичного молодого человека – также ставил отношения с себе подобными в большой приоритет. Он мечтал выбиться в люди, покорить всех своим статусом и уехать отсюда. Не на никелевый завод в соседний район, а как минимум в крупный город, а то и в столицу. Пока что проживал Хэлургэн с дедом и бабкой. Мать с ними не жила – у неё давно уже была другая семья и другой ребёнок. Отца своего парень никогда не видел, и сказать точно, был ли он якутом, эвенком – как и его мать – или вообще заезжим русским командировочным, Хэлургэн не мог. Помощи он никогда ниоткуда не ждал, всегда полагался на себя и на свои способности адаптироваться, а возможно и завоевывать признание. Внешности он был довольно типичной, если сравнивать его с другими представителями местных народностей, проживающих также в Норильске: низкий рост, сухощавое телосложение, большое плоское лицо с широким носом и выдающимися скулами. Впрочем, все черты облика его складывались в довольно гармоничный гештальт, и производили очень даже приятное впечатление. Характера он был открытого, но всё же несколько мрачного (особенно ярко эта мрачность обнаруживалась в зимние месяцы). Людям окружающим натура его представлялось какой-то двойственной и противоречивой. У него словно был какой-то тайный враг, но враг тот боролся с ним изнутри. У него было и необычайное по своей силе любовное чувство, но не было того объекта, на которое это чувство можно было бы излить во всём изобилии. Рядом с ним чувствовалась бесконечная свобода и вместе с тем обречённость от её недостижимости. Это был словно Гамлет, по ошибке затерянный создателем в другой эпохе, в пыльном тёмном городе, душившем все его романтические порывы.