Фрунзе встретил мутесарифа у двери. Чувствовалось, что начальник чем-то совсем расстроен. Сел в кресло, распустил пальцы:
— Умоляю вас… Чтобы нам всем не волноваться. Этот район! Этот треугольник, Чорум — Иозгат — Токат, очень опасен! Здесь был мятеж против уважаемого Гази, прежний ангорский вали сделал Чорум опорным пунктом!
Фрунзе охотно слушал этот явно отвлекающий рассказ.
— Кемаль-паша направил сюда корпус и Кавказскую дивизию… Доставили старого вали в Сивас… Из жалости Гази не наказал его, дал полезные советы, предупредил и выслал… Пригласил и тогдашнего мутесарифа, наставили его на путь истинный. Я, раб ваш, заменил его на посту. Но преступный заговор еще дышит! Опасно…
— Однако идут караваны с табаком…
— Нет, нет, прошу вас. Я окажусь в тяжелом положении! Был мятеж… Начали в деревне Каман. Во главе с одним почтальоном и черкесом. Собрали отряды… Захватили врасплох солдат в Чамлыбель. Нагло действовали, захватили город Зиле. Целый город! Шайки из рода Чопаноглу, шайки Айнаджиоглу, еще и еще! Третий корпус не справился, из Эскишехира и Болу подтянулись летучие колонны. Как будто разогнали бандитов, но они есть, ждут: может… не станет Кемаля. Не только ждут — нападают! Пожалуйста, нельзя ехать!
— Есть официальное предписание? Телеграмма?
— Да… Нет! Впрочем…
Фрунзе твердо сказал:
— К сожалению, утром нам придется выступить…
Мутесариф всплеснул руками.
АРЕСТОВАННЫЕ ХОМУТЫ
Утром… А сейчас надо разыскать старосту каравана. Арабаджи ночевали в караван-сарае на окраине Чорума. Ваня и Кемик перешли площадь, гостиница скрылась за холмом, но можно было сориентироваться по минаретам, хотя днем не видно было света лампад, — ярко белели головки.
На базаре слышны и глухие слитные крики, и отдельные голоса. Чернеют дыры входов и лавки торговцев и ремесленников. Но базар тихий, торговля больше оптовая. Навалом пухлые мешки, на них сидит караванщик. Кемик спросил: что привез? Шерсть. Откуда? Из Сунгурлу.
Поравнялись с последней в обозе арбой, груз укрыт. Аробщик кормил буйволов. Привез пшеницу. Тоже из Сунгурлу. Был большой урожай.
— Как дорога? — спросил Кемик.
— Была дорога. Теперь грязь. Повозка не пройдет.
«Хорошо, что Фрунзе подумал об Аладже!»
У стены сидел на земле старик с глиняным горшочком в руках. В нем будто желтый порошок.
— Ата, шафран? — спросил Кемик.
— Шафран. Сушеный. Купи. Цветок хорошо измельчен. Женщина положит в печенье.
Кемик вспомнил армянское солнечное с краснотцой поле шафрана. Рыльца желтых цветков обрывали и сушили. С большого поля получали горсть шафрана. Мать любила его запах.
— Жена, мать есть? Купи!
— Никого нет, ата, ни матери, ни жены…
— Сестра есть?
Кемик вздрогнул.
— Ищу ее…
— Купи шафран, — сказал старик. — Найдешь.
«Если не куплю, то не найду».
Старик насыпал полстакана шафрану в новый пустой кисет Кемика, крепко затянул шнурок.
Вот он, караван-сарай, фургоны во дворе. Лошади стояли под навесом, одна другую стегала хвостом, — отдохнули. Но что-то не понравилось Ване. Чего-то не хватало. Да — упряжи! Обычно висит тут же: где конь, там и упряжь…
Арабаджи сидели в кофейне, пили чай, один тасовал карты. Кемик обратился к ним:
— Уважаемые! Обычно вы медлите с выездом. Погасли звезды, наступило утро, а вы все еще топчетесь. Теряется светлое время. Это нехорошо.
— Нехорошо, — согласились арабаджи.
— Радует ваша отзывчивость…
Но тасовавший карты, как видно строптивый или проигравшийся, бросил колоду:
— Лошадям надо поесть, попить, тогда будет хорошо!
— Разве не хватит для этого двух ночей и дня? — Кемик повысил голос: — Русский паша недоволен задержками.
— Паша недоволен грязной дорогой, — сказал арабаджибаши. — А нами — вполне. Сам говорил.
— Разве? — удивился Кемик. — Я не слышал.
— Ты не слышал — это не значит, что он не говорил.
— Согласен. Теперь выслушайте его просьбу — для исполнения: завтра выехать на рассвете…
— А разве майор не говорил, что ехать нельзя? Ни завтра, ни послезавтра. Здесь будем три дня.
— Где здесь? — будто не понял Кемик.
— Здесь, где стоим! А чтобы не гадать, майор приказал аскерам арестовать наши хомуты.
— Голые лошади, — печально проговорил арабаджибаши. — Одни уздечки на них.
— Хорошо, что хоть уздечки, — арабаджи почесал грудь под черной бородой. — А не то кони разбрелись бы…