— Сочиняете? — воскликнул Кемик.
— Сочиняют сказители, владеющие этим даром.
— А мы владеем только… вожжами.
— И своими руками.
— Дергаем вожжи, пока по рукам не дадут.
— Дали по рукам — перестали дергать.
— И стали… болтать, уважаемые? — засмеялся Кемик. — Но так мы не узнаем, почему арестованы хомуты.
— Потому что хомут — основа. Что для лошади, что для человека, если он не эфенди или ага.
— И вы отдали?
— Отдашь, когда штыком велят. Сами и снесли…
— Ну, а майор… почему приказал?
— Потому что кто-то ему приказал.
Арабаджи принялись рассуждать:
— Аллах наказал.
— Зачем ему наши хомуты?
— Показывает, что лошадей беречь надо, — творение божие, а мы бессердечны к нему, грешны…
— Нет, аллах не будет вмешиваться в такие дела.
— Как известно, он вмешивается во все.
— Однако у всех без исключения отобрать хомуты — этого не сделает.
— Сделает! Все грешны.
— Но грехи разной величины, а кара одинаковая!
— Ты осмелился сказать, что он несправедлив? За это на тебя самого он наденет теперь хомут!
Ваня с Кемиком все еще сидели в кофейне, когда вдруг вошел Однорукий Мемед. Увидев их, Мемед приветственно поднял руку и культю. Затем обнял Кемика своей железной рукой, да так, что Кемик взвизгнул. В знак особого уважения, по обычаю, поцеловал Кемика в лоб:
— Радость ты моя! Какое счастье! Ты мой брат!
Подняв козырек буденовки, Мемед поцеловал в лоб и Ваню. Присел:
— Дети! Спешу рассказать про тех, что били меня. Они же пустили на вас верблюжий караван на краю пропасти. Мне говорил человек. Я ждал здесь, в Чоруме, вас, но прежде увидел тех. Теперь вижу вас, а те уже уехали.
— В какую сторону? — через Кемика спросил Ваня.
— На Сунгурлу… Ваныя, Кумык, дети! Скажите паше, что́ я слышал. Жандармы говорили: получено распоряжение вернуть караван к морю.
— Мемед, кто такие те, что били тебя и нас преследуют? — спросил Кемик. — Не горячись, рассказывай.
— Не знаю, дети. Может быть, бандиты. Может быть, люди Эдхема, из летучих колонн. Я воевал в колоннах. Про мое геройство было красиво рассказано в партизанской газете: «Исламский коммунист Мемед, как могучий гордый лев, бьется во славу Аллаха». Все коммунисты, даже христиане, сами того не зная, дерутся во славу Аллаха. Я дрался. Но наш бывший командир поссорился с командующим фронтом, совсем поссорился и с Кемалем, и теперь преследует даже друзей Кемаля.
Ваня сказал:
— Кемик, угости его чаем… Интересно, насчет исламского коммуниста, как это понять — пророка, что ли, в Коминтерн зачисляет? Отсталость! А его новое сообщение учтем.
…Взяв с собой Ваню и Кемика, Фрунзе отправился через площадь в конак управы, к мутесарифу. Тот выбежал навстречу, казалось приветливый, и вдруг будто споткнулся.
Негромкий голос Фрунзе был ровен:
— Прошу вас, господин мутесариф, пояснить, почему отнята упряжь у ездовых? Почему нам не позволяете выехать, хотя для других караванов нет никаких бандитов, вовсе нет?
Мутесариф откинулся в кресле:
— Это не стоит рассматривать, есть или нет. Надеюсь, в ближайшие дни…
— Я просил бы информировать, в чем дело, — настаивал Фрунзе. — Когда Юсуф Кемаль-бей ездил в Москву, мы не держали в тупиках вагон с турецкой делегацией, прицепляли даже к хлебным эшелонам. При всех наших транспортных трудностях…
Мутесариф настороженно молчал.
Фрунзе продолжал:
— При малейшей заминке господин Юсуф телеграфировал наркому Чичерину, извещал. А мне что прикажете делать — повернуть домой? Что ж, поверну!
Мутесариф заметался. Должно быть, в полученных им указаниях не предусматривалось прекращение поездки северных гостей.
— Простите… Не будем торопиться слишком… Не угодно ли чашечку кофе? Эй, человек, сюда!
— Жду все же объяснений, кофе — потом…
— Видите ли, господин посол, вполне вероятно, что упряжь реквизирована. Для военных нужд… Бывает… Для военных!..
Фрунзе усмехнулся:
— Остается радировать в Батум: срочно пришлите тридцать хомутов…
Мутесариф обиделся, оскорбился:
— В Турции своих достаточно. Прекрасных хомутов! — И тут же неестественная улыбка растянула его губы: — Но погода… погода не слушается… Нет, не оставляйте нас… Просим…
Фрунзе поднялся:
— Если через полчаса не вернете упряжь, буду вынужден обратиться в Ангору.
— Нет! — встрепенулся мутесариф. — Не надо!
Он вдруг кликнул писаря, тот вошел, столкнувшись с Ваней, который приготовился было открыть дверь перед Фрунзе. Мутесариф махнул рукой и, поглядывая на Фрунзе, стал кричать на писаря: зачем арестованы хомуты, где хомуты? Немедленно разыскать!