— Я не понял, господин посол…
— В Тифлисе мне доложили, что турецкие войска Восточного фронта концентрируются у Эрзерума.
Хикмет опустил глаза:
— Об этом ничего не знаю! А вот подстрекательство вами восточных коммунистов — это, к сожалению, факт.
Фрунзе вспомнил слышанное в Москве, в Наркоминделе — совет Ленина одному из дипломатов: «Старайтесь уловить намерения, не давайте нахальничать». Сказал Хикмету:
— Так же, как вы, говорит Ллойд Джордж. Оказывается, не мои, а ваши взгляды совпадают с английскими.
— Нет, господин посол, в английской стороне мы не ищем защиты. Однако надеемся, что не останемся одни. Турция найдет себе друзей. То же скажет по приезде векиль Юсуф. А сейчас не угодно ли познакомиться с заместителем председателя Национального собрания доктором Аднан-беем?
…Хикмет вел красного военного по коридору, радуясь, что устоял в разговоре, намекнул о возможных друзьях. Вообще военные тяжелы в общении. Этот тоже: хотя и приятен внешне, говорить с ним нелегко — настойчив, ставит в тупик.
Едва открылась дверь в кабинет Аднана, Фрунзе услышал запах духов, увидел круглолицую женщину с желто-рыжими волосами, ярко-синими глазами и с веснушками. В черной кофте и в шароварах, она с книгой в руках сидела в глубоком кресле. Когда вошел Фрунзе, к ней повернулся тихий человек в визитке — доктор Аднан, ее муж — и проговорил по-французски:
— Дорогая, это наш уважаемый русский гость.
Захлопнув книгу, женщина глянула озорно, вдруг поднялась и проговорила чуть хриплым голосом по-французски:
— Унтер-офицер Халиде отдает честь генералу Фрунзе!
Еще в Баку Фрунзе краем уха слышал, что в Ангоре живет женщина — живой символ борющейся Анатолии, легендарная Халиде. Она писательница и воин, сестра милосердия и педагог, профессор и кавалерист. С шарфом, развевающимся за спиной, летит впереди эскадрона в бой. Воинское звание у нее — чауш, унтер-офицер, и она же первая в Турции женщина — член правительства, комиссар просвещения…
Халиде обращалась к Фрунзе и по-английски — ведь еще девочкой училась в американском колледже, открытом в Константинополе, а высшее образование она, дочь государственного секретаря при султане, получила в Лондоне. После этого и стала профессором Константинопольского университета. Она действительно воевала, ухаживала за ранеными, в Сирии во время мировой войны заведовала сиротским домом для детей павших воинов. После Мудросского перемирия Халиде в Константинополе резко выступала на митингах против султана и оккупантов. С трибуны под носом у сэра Харингтона стегала захватчиков и главарей иттихада — Энвер-пашу и других — за их зверскую шовинистическую политику. Взывала: «Сограждане, поднимайтесь!» Султанский суд заочно приговорил ее к смертной казни, так же как и Мустафу Кемаля и Февзи. В крестьянском платье Халиде бежала в Анатолию. Во время Сакарийской битвы она была и в бою, потом в полевом штабе фронта переводила на иностранные языки военные сводки Мустафы Кемаля. Она недолго пробыла комиссаром просвещения, больше сотрудничала в правительственной газете. Ее видели то в ложе прессы Национального собрания, то в кабинетах векилей. Ее муж, доктор Аднан-бей, был заместителем председателя Собрания, то есть Мустафы Кемаля, но рядом с ней выглядел бледным, совсем скромным… (Абилов говорил, что Аднан — «рефетист».)
— Когда узнала, что вы сегодня будете здесь, я приехала: хочу увидеть, чем отличается и в чем схож русский полководец с турецким…
— Для чего это? — улыбнулся Фрунзе.
— Ищу общее в справедливой войне за освобождение, где бы ни происходила: я пишу повесть о яростной борьбе Анатолии, оказавшейся в «Огненной рубашке», — так будет называться моя книга, — надетой на живое тело народа бессердечным Западом. Эта моя работа принадлежит Сакарье…
— Надеюсь, эту книгу мы прочтем и на русском языке, — сказал Фрунзе.
— Сколько открыто у вас сиротских домов? Как спасают детей от голода? — спрашивала Халиде.
Кто усомнился бы в ее симпатиях: не только военная интеллигенция (Фрунзе вспомнил полковника Сабита Сами) с надеждой смотрела на Россию. Но два с половиной года назад Халиде надеялась на Америку. Из Константинополя писала тогда Мустафе в ответ на его письмо, убеждая его стать под американское руководство. Ее увлек президент Вудро Вильсон — сладкими речами о справедливом мире, о свободе морей. А затем подвел, согласившись на оккупацию Смирны; Восточную Фракию, сказал, и даже столицу, Константинополь, туркам не оставлять… И вот за помощь благодарить надо Россию…