На воле снова пропели петухи. Стали гаснуть звезды. Кемаль вышел, посмотрел на небо и, окруженный лазами, уехал.
ПРОЩАНИЕ
По нынешним временам прибытие в посольство дипкурьера — событие. По двое, по трое они долгими неделями в пути. И пока они в седле или на арбе преодолевают горные кручи, пока отсыпаются по очереди в крестьянских халупах на полу, положив под голову вализу — опечатанный мешок, а под бок — карабин или наган, пока идут, остается у посла одна лишь с родиной связь — по проводам-паутинкам, протянутым неизвестно как в чужих непроходимых горах.
Было б можно, Фрунзе телеграфировал бы трижды в день. Сам когда еще будешь в Москве. А надо, чтобы она уже сейчас узнала. Надобно закрепить договоренность, поворот. Пусть в Москве теперь иначе говорят с Али Фуадом и думают о помощи. Из Ангоры самую последнюю такую отправил телеграмму:
«В Россию выезжают турецкие консульские агенты… Будем вовсю пропагандировать идеи сотрудничества».
Утром в комнате Фрунзе собрался совет. Тут Абилов и казанский татарин Исмаил. Попав в плен в начале мировой войны, Исмаил семь лет прожил в Турции, и вот с украинской миссией вернется домой.
— В поезд не садиться! — советовал Абилов.
Чистое синее небо. Ближние холмы рыжеватые, горы вдали сиреневые. Тянул южный сухой ветер. Таял наросший за ночь иней. Но Андерс все-таки с опаской поглядывал в окно:
— Если польет, то по дороге на Сунгурлу утонем…
— Рискнем! — проговорил Фрунзе. — Я с Ваней, понятно, верхами. Кто хочет, присоединяйтесь.
— Четыреста верст жарить… — массивный Андерс закряхтел.
Однако решено: если ветер не повернет — идти на Сунгурлу.
С Абиловым Фрунзе поехал в Собрание, пожал руку ангорцам, спросил — где же, когда же ответ из Карса? В канцелярии с готовностью отвечали: «Будет, будет. Сообщим в Москву. Не беспокойтесь». Попрощался с Февзи — флегматичный начальник генштаба неожиданно пылко схватил руку.
Мустафы в Собрании не было. Где он? Фрунзе отчетливо слышал скрытую тоску этого турка. Многовато вокруг него, как он сказал, людей слабой души, а он вынужден с ними ладить… «Ему выпал жребий понять волю народа к национальной свободе, повести его в бой, — думал Фрунзе. — И счастье, и страшный груз. А сотоварищей маловато — соперники все».
…Кемаль поднялся рано утром. Мелькнула мысль, что Фрунзе еще в Ангоре, можно вновь повидать его. И вдруг адъютант доложил, что русский, известили, вот-вот прибудет — наверно, хочет попрощаться. Кемаль обрадовался.
Приезд Фрунзе — это была серьезная удача. Само известие о его назначении, обнародованное, оказалось добавочным к Сакарийской победе толчком, который кинул в Ангору французских дипломатов с предложением новых уступок. Это известие в тяжкие дни подняло дух и Собрания, и солдат. А потом, когда Франция предложила военный союз, компромисс с Англией и отход от русских, то уже можно было твердо сказать ей: «Нет!» Отброшена и оппозиция, шумевшая, что от Москвы нет пользы и надо смотреть на Запад. Наконец, самому, оказалось, можно передохнуть — возникло чувство, что встретил близкого.
За окном послышался стук колес. Адъютант сказал: «Это он».
Вот они, неразлучные — Фрунзе и Абилов! Кемаль ласково усадил их на сафьяновый диванчик перед овальным столом на резных изогнутых ножках, сам сел напротив.
— Догадались, якши, — сказал он и крикнул в соседнюю комнату: — Фахрие, пожалуйста… самого вкусного!..
Словно озорничая, сбросил с головы феску, обнажились реденькие, рыжеватые, пушистые, как у младенца, волосы.
— Итак, завтра?.. — Глаза вдруг стали острыми. — Узкоколейкой не пользоваться!..
— Да, я люблю седло, — сказал Фрунзе. — Лучше видна тропа. Люблю седло!
— Седло? — о чем-то подумав, переспросил Кемаль. — Прости ты, товарищ Фрунзе, и ты, Ибрагим, выйду на минуту…
— Он пришлет вам, Михаил Васильевич, подарок — седло! Украшенное! — догадался Абилов.
На стене над письменным столом Кемаля висела фотография Фрунзе в гимнастерке. Абилов сказал:
— Портрета Буйона я тут не видел. Вас Мустафа уважает.
— Московскую политику!
— А политика — это же люди!
На большом столе лежали подарки Кемалю. На стене висел золотой кавказский кинжал с надписью:
«Память от Азербайджанского рабоче-крестьянского правительства герою турецкой революции М. Кемаль-паше».
По ковру неслышно вошел Кемаль, сел.
— В Москве передай Ленину, Чичерину и Калинину: Мустафа прежним остался.