Оживление: «Он говорит по-французски!» В устах переводчика слова Фрунзе прозвучали и по-турецки. Фрунзе — тоже на турецком — дополнил… «Он говорит и по-турецки!»
В зале накрыты столы. Кто-то из красноармейцев, кажется Скородумов, зашептал: «Михаил Васильевич, головные уборы-то как? По-ихнему, или сиять?» Тому, кто подлаживается, нет веры. Фрунзе снял буденовку, и тотчас все поснимали.
Официанты вошли с подносами, в тарелках кебап — жаркое. Вали за столом глухо произнес свою приветственную речь. Фрунзе поднялся для ответа.
— Вы знаете Московский договор, — начал Фрунзе. — Севрский договор, раздел Турции мы не признаем никогда. Ни на какой сговор против вас не пойдем. Поэтому нам непонятны статьи иных турецких газет о ненужности для Турции дружбы с русскими. Кто другой искренне и честно поможет ей, если не мы, люди Советов?
Перед глазами Фрунзе напряженная улыбка вали. Губы приветливы, а глаза беспокойны. Медлительные, витиеватые, вежливые речи его и полицмейстера — без сердечной теплоты. Полунамеки да полувопросы: правда ли, будто бы… словно бы… Красная Армия… рассердилась на Турцию… все-таки будет воевать…
Фрунзе ответил с такой досадой, с сожалением и с такой горячностью, что вали и полицмейстер, кажется, смутились. Фрунзе сказал:
— Опасаемся вот друг друга, и это значит только одно: Запад добился своей цели, посеял тревогу и подозрения. Западная волчья стая по-прежнему рвется к барашкам Востока. Скрывая истинное свое лицо, высокомерный империализм, будто бы сострадая, называет восточные народы дикими, нуждающимися в руководстве цивилизованного Запада. Мы же говорим — угнетенные, достойные свободы, независимости, лучшей жизни. Вот и судите!
Вали слушал, глядя в тарелку:
— Да, да… Будем надеяться на лучшее.
— И работать во исполнение надежд! Работать, не пугаться. — Фрунзе обеими руками показал на бойцов, с достоинством державшихся за общим столом: — Вот они, красные аскеры. Они перед вами, а не в боевом строю. Разве угрожают, а не кушают с вами баранью кавурму?
Вали закивал, наконец улыбнулся:
— Да, кавурму… кушают…
Исправно ели красноармейцы и турки помоложе. Фрунзе пил айран — напиток из кислого молока, ел дыню, которая здесь называется кавун. Фрунзе спрашивал о занятиях населения, какие в Трапезунде фабрики. Вали заговорил энергичнее, живее. Беспокоит судьба беженцев из уездов, захваченных Западом, королем, — надо накормить, расселить… Нет керосина… Шайка дезертиров орудует…
Фрунзе сочувствовал, и старые глаза вали уже теплее смотрели на русского.
…Через несколько дней газета «Тахиде-Афкяр» — «Единомыслие» напечатала следующее:
«По приезде в Трапезунд чрезвычайной миссии Украины последней оказано подобающее гостеприимство. Был дан обед, на котором присутствовал губернатор Хазин-Бек, депутаты и государственные служащие. Во время обеда оркестром были исполнены турецкие песни. Михаил Фрунзе произнес дружественную речь, передал привет турецкому народу и армии…»
Поздно вечером при фонарях в отеле появились двое — вежливо-быстрый, гибкий человек с влажными черными глазами и с ним — полный, неуклюжий, губастый. Ваня проводил их к Фрунзе. Сюда же поспешил с блокнотом Кулага, на ходу бросил Ване: «Репортеры».
Константинопольская газета «Вакыт», издававшаяся под носом у английских оккупантов, завуалированно поддерживала Мустафу Кемаля. Ее редактором был Ахмет Омин. Как и во время мировой войны, он, теперь иносказательно, выступал против планов Антанты…
Репортеры ехали из Ангоры. Зайдя к Фрунзе, гибкий пытался говорить по-русски, но его невозможно было понять. Тогда он сказал по-турецки: «Разреши спросить». Фрунзе по-турецки же ответил: «Подожди», призвал переводчика и сам стал задавать вопросы. Губастый молчал, а гибкий охотно отвечал. Разговорились, и он стал ругать цензуру и штрафы оккупантов в Константинополе. За портрет Кемаля газету закрыли на десять дней. Убыток, разорение! Затем стал издеваться над глупостью английского цензора, который — ха-ха-ха! — по ошибке вычеркнул цитату — ха-ха! — не зная, что она из библии, ему почудился некий намек. Хочет, чтобы газета писала: «Советская Россия намерена захватить Турцию».
— Но я знаю: у вас голод. Вы устали, — сказал репортер.
— Мы и сытые не пойдем захватывать, — ответил Фрунзе. — Вам, молодому человеку, надо понять, что произошло в мире. Мы не предадим, ибо это подсекло бы самое основание, корни наши…