Впрочем, то, что от нее можно было ожидать чего угодно, я понял еще при нашей последней встрече в Дувре – уж больно благочестивой и постной была у нее тогда физиономия. Терпеть ненавижу этих британцев, которые даже в постели с унылыми рожами грешат со шлюхами или любовниками, бормоча под нос свои пуританские молитвы. Нет, зря я с ними связался, решив как следует наказать русского императора за поражение моего великого дяди. А теперь, выходит, я должен один отдуваться за все грехи, которые мы творили сообща? Нет, на это я не согласен, так дело не пойдет…
К счастью, на вопрос о моей свободе передвижения в пределах Тауэра холуй впал в минутное замешательство – ему, такое впечатление, не дали никаких инструкций на сей счет. В конце концов он невнятно промямлил, что покидать Тауэр мне «настоятельно не рекомендуется». Зато я могу делать что мне заблагорассудится и даже приглашать к себе гостей – йомены доставят приглашение по любому адресу в Лондоне.
И уже часа через полтора ко мне прибыла графиня де Борегар, моя старая знакомая и любовница. Конечно, провели мы время не без пользы, тем более кровать в моих «покоях» была удобная – но мне показалось, что у двери с той стороны кто-то прислушивается к каждому стону и скрипу. Конечно, делает он это не из-за своей извращенной страсти, хотя, зная англичан, не удивлюсь, если подслушивающий получал при этом своеобразное удовольствие. Но вот обсуждать какие-либо серьезные планы вслух в данной ситуации нам не следовало.
Зато эти недоумки оставили на письменном столе бумагу, перо и чернильницу. И я составил перечень всего того, что мне может понадобиться для побега.
Графиня была обязана мне всем – титулом, богатством и положением в обществе – так что взяла этот список без вопросов, лишь кивнув головой. Подумав, сложила его в несколько раз, обернула в два листа чистой бумаги и засунула себе под корсет. Эта предосторожность оказалась далеко нелишней: на выходе ее попросили показать содержимое ридикюля, но до личного досмотра дело все же не дошло.
А вчера она передала мне большой саквояж, в котором под чистым бельем среди всего прочего находились парик, острая бритва, зеркальце и костюм обычного лондонского клерка. Кроме того, там лежала бутылка джина с подмешенным в него опиумом.
Вечером, сразу после смены караула, я угостил этим джином дежуривших во дворе стражников в расшитых золотом мундирах. Было мерзко и холодно, моросил мелкий дождик, так что, кроме часовых, во дворе никого не было. Дождавшись, когда «лобстеры» крепко уснут, я выудил у одного из них из кармана ключи, забежал к себе, быстренько разогрел на спиртовке стакан воды, сбрил усы и бороду, переоделся в переданный мне костюм и преспокойно выбрался на свободу через калитку, к которой подошел первый же ключ. Рядом с Тауэром меня ждала в карете графиня де Борегар.
Вместе с ней мы добрались до заранее снятого моей бывшей возлюбленной укромного домика в предместье Лондона. Там мы с ней снова решили вспомнить былое и предались любовным утехам. Графиня убедительно доказала мне, что она осталась такой же прелестной и темпераментной, какой была восемь лет назад, когда я впервые ее увидел. Правда, тогда она была еще не графиней де Борегар, а простой актрисой Генриеттой Говард, которой приходилось жить на средства ее многочисленных любовников. Но тогда и я был еще не императором Франции, а всего лишь претендентом на трон, вынужденным скрываться от преследований французской полиции в Туманном Альбионе.
После того как мы вдоволь натешились, наскоро приведя в порядок себя и свою одежду, мы принялись обсуждать дальнейший план действий. Я хотел как можно скорее вернуться во Францию, призвать под мои знамена верные мне войска (а они должны быть – ведь не может же такого случиться, чтобы абсолютно все от меня отвернулись!), после чего свергнуть кузена-самозванца и снова стать тем, кем я и был – императором Франции Наполеоном III Бонапартом.
Но моя любимая Генриетта меня огорчила. Она располагала более свежей информацией о том, что происходило сейчас во Франции. С ее слов получалось, что мне просто опасно появляться на родине. Мой кузен уже успел короноваться в Реймсе, народ поддерживает его, а обо мне эти неблагодарные французы, которые еще совсем недавно славословили меня, говорят теперь разные гадости и грозятся прикончить, если я снова появлюсь во Франции.
– Луи, тебе надо будет на время где-нибудь отсидеться, – обняв меня, сказала Генриетта. – Я знаю французов: скоро они угомонятся, а еще через годик станут так же ненавидеть твоего кузена и с любовью вспоминать, как хорошо им жилось, когда ты был императором Франции. Вот тогда и стоит попробовать снова вернуться на трон.