Аллочка моя, она же Мейбел, требует, чтобы я эвакуировался с первой же оказией в Одессу, в тыловой госпиталь. И это еще до нашей свадьбы. А что будет, когда я стану мистером Катбертом… тьфу ты, конечно, фамилию поменяет она, а не я. Но, боюсь, что все будет как в том анекдоте – когда жених во время венчания произносит «да», то это последнее его самостоятельное решение. Может, подумал я, нафиг эту женитьбу? Нет, пожалуй, я все-таки люблю свою чумовую невесту, да что уж там греха таить – жить без нее не могу. Не говоря уж о том, что сам просил у нее руку и сердце.
Так что я подождал, пока она пошла почивать, и побежал умолять Сашу Иванову – отпусти, мол, буду премного тебе благодарен, обещаю хорошо себя вести, есть кашу по утрам (ладно – это лишнее). Она же ответила мне – ты что, сволочь, хочешь, чтобы я лучшей подруги лишилась? И тут за окном слышу рокот мотора «Тигра» – не то чтобы я мог его стопроцентно отличить от других автомобилей, а просто нет тут других. Есть разве что восьмиколесные «Ноны», но они всяко погромче шумят. Смотрю в окно – а из «Тигра» выходит Саша Николаев собственной персоной.
Оказалось, что наш медсанпункт решили сделать главным тыловым госпиталем – все-таки до Варны отсюда далековато, а помещение тут по размеру в самый раз, разве что его еще драить и драить… Но хирургическое отделение у нас готово, да и раненых то и дело привозят – обычно, к счастью, вражеских. Вот Саша и прибыл под это дело и привез еще пятерых врачей – четверых сюда и еще одного для усиления лазарета в Сан-Стефано, там, где сейчас расположился наш штаб – а это всего в нескольких верстах от Царьграда.
Ну, я к Саше сразу с челобитной – выручай, друг! Он послушал меня, осмотрел мою ногу, посмотрел на голову и говорит не в такт: нога-то у тебя скоро заживет, да и сейчас уже, наверное, особо не тревожит, надо только шов потом будет снять. А вот тупая башка твоя пиндосская покоя требует. Так что права твоя Аллочка.
Я чуть ли не на колени бухнулся – ну что я буду делать в тылу? А задание редакции? Нужно же его выполнять. А то, пока я здесь прохлаждаюсь, наши аж до ворот Константинополя дошли, а я ни строчки об этом еще не написал. И как змей-искуситель зашептал ему на ухо: «Отпусти, бриллиантовый-яхонтовый, а я тебя уж отблагодарю!»
Саша глянул на меня искоса и говорит:
– Ага, отблагодаришь. Ты, наверное, забыл, что свидетелем моим на свадьбе после войны быть пообещал? А мне «двухсотый» шафер не нужен.
Почувствовав слабину, я взмолился:
– Дружище, клянусь тебе, что буду осторожным и улицу переходить стану только по зеленому сигналу светофора! Ни в какие разборки с турками влезать не стану, буду послушным и вежливым!
На что тот буркнул – видимо, я его достал:
– Ладно. Хрен с тобой. Но если тебя убьют, на глаза мне не показывайся. А тем более Даше.
На том и порешили. Я пообещал еще разок, что буду паинькой, туда, где стреляют, ни ногой, рану буду ежедневно Саше Ивановой показывать – она тоже собралась в Сан-Стефано. И если она решит, что меня пора эвакуировать в тыл, то так тому и быть.
Аллочке я про свое счастье говорить не стал – решил не мешать ее отдыху (и не испытывать в очередной раз судьбу). Зато, пока было время, сходил в каптерку, где хранилось наше барахло, и забрал оттуда свою (точнее, казенную) камеру, каким-то чудом пережившую мою бесславную попытку поработать снайпером, и прочие журналистские прибамбасы. Единственное, что сильно пострадало, – блокнот, в котором красовалась рваная дырка прямо посередине, так что часть записей придется восстанавливать. Ну да ладно, будет чем заняться в пути, тем более что у меня есть еще один, абсолютно девственный.
А еще мне повезло в том, что моя винтовка и патроны к ней тоже находились в каптерке; я их под шумок и стянул. Нет, обещания я нарушать не собирался, но мало ли что может случиться. Допустим, попадем мы в засаду, а без оружия я, как в том анекдоте, смогу разве что на часы посмотреть и «два часа» сказать. Ну, или фотку тех, кто пришел нас убивать, сделаю на память. Точнее, для нас – на вечную память. Так что «нарушителем конвенции» я себя не чувствовал.
Вчера к вечеру я уже был в Сан-Стефано, называемом греками Айос Стефанос, а турками – Айястефанос. Красивая деревня с большей частью греческим населением, несколько церквей: греческие, армянская, даже итальянская католическая. Деревянные дома весьма необычной формы, с гнутыми балконами и эркерами… В одном из таких домов и находился наш штаб.
Генерал Хрулев обрадовался мне, но, прочитав письмо, сообщил, что любое мое участие в боях исключается «по распоряжению господина Николаева». Но на мою просьбу прогуляться с утра по местности верхом, подумав, согласился, выделив мне двух казаков в качестве сопровождения и добавив напоследок: