К концу зимы 1860 года у Николая Николаевича началась скоротечная чахотка. Узнав о болезни друга, Тургенев срочно написал А. А. Фету из Содена: "Все больные с расстроенною грудью лечатся в Содене; вот бы куда поехать Толстому (Николаю) и его сестре! Это было бы чудно. А воздух здесь действительно целебный: точно в нем парное молоко разлито... Боюсь я, что Николай Толстой все будет собираться - и не поедет наконец. А ему необходимо лечиться. Мне уже в прошлом году его кашель не нравился".
И вот он приехал к Тургеневу в Соден один, в надежде на исцеление. Нерадостной была эта встреча: здоровье Николая Николаевича оказалось из рук вон плохо. Тургенев с ним встречался ежедневно, играл в шахматы, но чаще увлекался разговором. Расспросы о предстоящей реформе, о том, как чувствует себя в преддверии великого события мужик, какие слухи ходят в народе о воле... Николай Николаевич увлекался, рассказывал Тургеневу целые импровизированные повести о загадочном русском народе, напоминающем "таинственного незнакомца", о котором так любила толковать госпожа Радклифф.
За границей Николай Николаевич чувствовал себя неуютно, скучал, много думал о России, о родных местах: "Против окон моих стоит неказистое дерево, - писал он из Содена Фету, - но на нем живет птичка и поет себе каждый вечер; она мне напоминает флигель в Новоселках".
Нередко друзья предавались воспоминаниям о прошлогодней охоте в окрестностях Спасского, такие воспоминания гасили временами тоску по родине:
- Сегодня Петров день, Николай Николаевич! Вообразите себе Фета с Борисовым в сопровождении верного моего Афанасия на охоте в Полесье... Вот поднимается черныш из куста - трах! закувыркался оземь красно-бровый.
- Нет! Удирает вдаль к синеющему лесу, редко дробит крылами - и глядит ему вслед мазила Борисов... не упадет ли, не свихнется...
- Эх, чешет, сукин сын, все далее и далее и закатился за лес. - Прощай! А что это мы с Вами, Николай Николаевич, сидим здесь в Содене да только вздыхаем. Не пройтись ли и нам по здешним угодьям?
Ходили, пробовали новую тургеневскую собаку... но то ли собака оказалась негодной, то ли не было в окрестностях дичи... Грустно было смотреть на тяжело больного друга: он таял с каждым днем, лечение в Содене не помогало... Уж слишком поздно Николай Николаевич спохватился: болезнь была в полном разгаре...
8 июля 1860 года Тургенев оставил Соден, получив "приказ" от Полины Виардо навестить Куртавнель. - "Мадам Виардо этого пожелала, - стыдливо оправдывался Тургенев, - а для меня ее воля - закон. Ее сын чуть было не умер; и она много натерпелась. Ей хочется отдохнуть в спокойном, дружеском обществе"...
На этом и расстались они, да так, что навек оборвалась еще одна довольно прочная нить, связывавшая Тургенева с Россией...
3 октября 1860 года Тургенев сообщал Фету: "Да, вот мы еще с Вами собираемся жить; а для Николая Толстого уже не существует ни весны, ни соловьиных песен - ничего! Он умер, бедный, на Гиерских островах, куда он только что приехал..."
Беда одна не ходит. Так случилось, что 1860 год для Тургенева явился годом трагических утрат... 7 декабря на острове Занд скончался Константин Аксаков. И года не прожил он после смерти своего "отесеиьки", незабвенного Сергея Тимофеевича.
"Милый Александр Иванович, - обращался Тургенев к Герцену. Пожалуйста, напиши мне немедленно, откуда дошла до тебя весть о смерти К. Аксакова и достоверна ли она... Я всё еще не хочу верить смерти этого человека".
Герцен откликнулся на эту смерть известным некрологом в "Колоколе":
"Вслед за сильным бойцом славянизма в России, заА. С. Хомяковым , угас один из сподвижников его, один из ближайших друзей его -Константин Сергеевич Аксаков скончался в прошлом месяце.
Рано умер Хомяков, еще раньше Аксаков; больно людям, любившим их, знать, что нет больше этих деятелей благородных, неутомимых, что нет этихпротивников , которые были ближе нам многихсвоих . С нелепой силой случайности спорить нечего, у ней нет ни ушей, ни глаз, ее даже и обидеть нельзя, а потому, со слезой и благочестием закрывая крышку их гроба, перейдем к тому, что живо и после их.
Киреевские, Хомяков и Аксаков -сделали своё дело; долго ли, коротко ли они жили, но, закрывая глаза, они могли сказать себе с полным сознанием, что они сделали то, что хотели сделать, и если они не могли остановить фельдъегерской тройки, посланной Петром и в которой сидит Бирон и колотит ямщика, чтоб тот скакал по нивам и давил людей, - то они остановили увлеченное общественное мнение и заставили призадуматься всех серьезных людей.
С них началсяперелом русской мысли . И когдамы это говорим, кажется, нас нельзя заподозрить в пристрастии.
Да, мы были противниками их, но очень странными. У нас былаодна любовь, но неодинакая .
У них и у нас запало с ранних лет одно сильное безотчетное, физиологическое, страстное чувство, которое они принимали за воспоминание, а мы за пророчество, - чувство безграничной, обхватывающей все существование любви к русскому народу, к русскому быту, к русскому складу ума. И мы, как Янус или как двуглавый орел, смотрели в разные стороны, в то время каксердце билось одно ".
А спустя два месяца Тургенев сообщал Герцену о смерти Т. Г. Шевченко. Незадолго до кончины поэт пережил последнее в своей жизни унижение: "Один исправник в Черниговской губернии арестовал его и отправил как колодника в губернский город, за то что Шевченко отказался писать его портрет масляными красками во весь рост..."
Скончалась милая жена Я. П. Полонского, который только что потерял сына. "Я не могу вам выразить, как мне жаль и её и его, - да и вы, вероятно, разделите мою печаль, - писал Тургенев Анненкову. - Ну отчего бы ей не жить на свете? Ведь следовало бы Полонскому иметь хоть маленькое вознаграждение за неизжитое еще им горе потери сына... Где же справедливость?"
Потом умерли сын, а вслед за ним и брат Е. Е. Ламберт: "Что я могу сказать Вам - матери, потерявшей единственного сына! Если бы я был в Петербурге - я бы плакал вместе с Вами; - а теперь я только протягиваю Вам обе руки и крепко и молча жму Ваши". Спустя шесть дней Тургенев сообщал несчастной Ламберт: "Я видел Вашего бедного брата незадолго до кончины: его исхудалое, желтое, как воск, лицо являло все признаки близкого разрушения а он метался головой по подушке и два раза сказал мне: "Не хочется умирать". В эту минуту уже жизнь была для него невозможностью, а смерть необходимостью, естественной и неизбежной. - Естественность смерти гораздо страшнее её внезапности или необычайности. Одна религия может победить этот страх... Но сама религия должна стать естественной потребностью в человеке, - а у кого её нет - тому остается только с легкомыслием или с стоицизмом (в сущности это всё равно) отворачивать глаза. На днях здесь умирала Мансурова... Одна моя знакомая, у которой она умерла на руках, была поражена легкостью, с которой человек умирает: - открытая дверь заперлась и только... Но неужели тут и конец! Неужели смерть есть не что иное, как последнее отправление жизни? - Я решительно не знаю, что думать - и только повторяю: "счастливы те, которые верят!"
В начале ноября 1861 года до Тургенева дошел слух, что смертельно болен Добролюбов. И ему стало жаль этого молодого человека. Когда же и его не стало, Тургенев написал И. П. Борисову следующие слова: "Я пожалел о смерти Добролюбова, хотя и не разделял его воззрений: человек был даровитый молодой... Жаль погибшей, напрасно потраченной силы!" Так беспощадно обошлась жизнь с прототипом тургеневского Базарова. Возникало жутковатое ощущение: уж не напророчил ли Тургенев своим романом эту смерть?
Пережитые утраты обострили типичные для Тургенева раздумья о смысле бытия, о смерти и бессмертии, о вере и безверии. По своему мировоззрению Тургенев оставался атеистом, но атеистом сомневающимся и терпимым к верующим людям. Он считал, что человек вообще не в силах решить вопрос о существовании Бога и бессмертия однозначно и уверенно. К существованию стоящей над людьми могущественной силы Тургенев относился с сомнением, с постоянной, никогда не замолкавшей внутренней тревогой. Эта тревога была основой поэтического ощущения Тургеневым таинственности и загадочности бытия с его многообещающей, но хрупкой и ускользающей красотой, которая, казалось, могла бы "спасти мир". Есть в судьбах человечества такие тайны, на которые можно лишь указать - и пройти мимо... Любые разъяснения только повредят: не даются в руки такие тайны слабому человеку. Когда А. И. Герцен, восхищаясь финалом "романа "Отцы и дети", писал Тургеневу: "Реквием на конце - с дальним апрошем к бессмертию души - хорош, но опасен, ты эдак не дай стречка в мистицизм", - Тургенев отвечал, что в мистицизм он не ударится, а в отношении к Богу придерживается мнения Фауста: