Особенно зло потешалась над романом демократическая журналистика и критика. В "Искре" за 1868 год появился карикатурный роман "Отцы и дети", состоящий из сатирических гравюр А. М. Волкова и ядовитых подписей под ними. На последней карикатуре Тургенев сидел за столиком ресторана вместе с Павлом Петровичем Кирсановым. Подпись гласила: "В Дрездене на террасе между двумя и четырьмя часами, в самое фешенебельное время для прогулки, мы встречаем автора романа с Павлом Петровичем, пьющих мильцбрун и шпрудель (ох, горько!) и дружески разговаривающих.
- Как мы разделали Базарова-то, - замечает Павел Петрович. Вместо ответа автор "Отцов и детей" глубокомысленно закурил и выпустил "Дым".
В "Искре" же за 1867 год была опубликована карикатура Волкова: Тургенев держит на блюдце кадильницу, из которой идет дым. На него взирает группа мужчин и дам. Подпись: "Какой несносный запах - фи! - Дым догорающей известности, чад тлеющего таланта... - Т-с-с, господа! И дым Тургенева нам сладок и приятен". А. М. Волков иллюстрировал "Дым" рядом карикатур, в конце которых давалось следующее общее заключение о романе: "Это уже не дым - это черт знает что такое, какая-то отвратительная помесь "Некуда" с "Маревом", погруженная в самую тину "Взбаламученного моря", - сказал Литвинов, и сказал в первый раз умное слово".
С конца 60-х годов соотечественники становятся к Тургеневу как никогда резкими и беспощадными. Высмеивается его личная жизнь, длительное пребывание за границей. Однажды Тургенев получил в Баден-Бадене следующую эпиграмму:
Талант он свой зарыл в "Дворянское гнездо".
С тех пор бездарности на нем оттенок жалкий,
И падший сей талант томится приживалкой
У спадшей с голоса певицы Виардо.
А. И. Герцен, которому Тургенев, после некоторых колебаний, все-таки послал свой новый роман, ответил: "Я искренне признаюсь, что твой Потугин мне надоел. Зачем ты не забыл половину его болтанья?" Пришлось отвечать резкостью на резкость: "Тебе наскучил мой Потугин, и ты сожалеешь, что я не выкинул половину его речей. Но представь: я нахожу, что он еще не довольно говорит, - и в этом мнении утверждает меня всеобщая ярость, которую возбудило против меня это лицо... То, что за границей избито как общее место, - у нас может приводить в бешенство своей новизной". Тургенев, очевидно, не чувствовал, что возмущение соотечественников вызывает не западническая проповедь, действительно ставшая в те годы и в России "общим местом", а презрительное отношение героя к русской культуре, задевающее национальное достоинство.
Ознакомившись с "Дымом", Огарев написал дошедшую до Тургенева эпиграмму:
Я прочел ваш вялый "Дым" И скажу вам не в обиду - Я скучал за чтеньем сим И пропел вам панихиду.
В мае 1867 года Тургенев сетовал в письме к П. В. Анненкову: "Судя по всем отзывам и письмам, меня пробирают за "Дым" не на живот, а на смерть во всех концах нашего пространного отечества. "Я оскорбил народное чувство - я лжец, клеветник - да я же не знаю вовсе России..." А мне все это - как с гуся вода". Но сквозь бодрый тон тургеневского заключения пробивается затаенное чувство обиды и потерянности. Такого он, конечно, не ожидал.
В августе 1867 года в Бадене Тургенева навестил Достоевский. Между ними состоялся довольно напряженный и неприятный разговор. "Откровенно скажу, писал Достоевский А. Н. Майкову, - я и прежде не любил этого человека лично ...> Не люблю тоже его аристократически-фарисейское объятие, с которым он лезет целоваться, но подставляет вам свою щеку. Генеральство ужасное; а главное, его книга "Дым" меня раздражила. Он сам говорил мне, что главная мысль, основная точка его книги состоит в фразе: "Если б провалилась Россия, то не было бы никакого ни убытка, ни волнения в человечестве". Он объявил мне, что это его основное убеждение о России. Нашел я его страшно раздраженным неудачею "Дыма". А я, признаюсь, и не знал всех подробностей неудачи. Вы мне писали о статье Страхова в "Отечественных записках", но я не знал, что его везде отхлестали и что в Москве, в клубе, кажется, собирали уже подписку имен, чтобы протестовать против его "Дыма". Он это мне сам рассказывал.
...> Заметил я, что Тургенев, например (равно как все, долго не бывшие в России), решительно фактов не знают (хотя и читают газеты) и до того грубо потеряли всякое чутье России, таких обыкновенных фактов не понимают, которые даже наш русский нигилист уже не отрицает, а только карикатурит по-своему. Между прочим. Тургенев говорил, что мы должны ползать перед немцами, что есть одна общая всем дорога и неминуемая - это цивилизация и что все попытки русизма и самостоятельности - свинство и глупость. Он говорил, что пишет большую статью на русофилов и славянофилов. Я посоветовал ему, для удобства, выписать из Парижа телескоп. - Для чего? - спросил он. - Отсюда далеко, отвечал я; - Вы наведите на Россию телескоп и рассматривайте нас, а то, право, разглядеть трудно. Он ужасно рассердился. Видя его так раздраженным, я действительно с чрезвычайно удавшеюся наивностью сказал ему: "А ведь я не ожидал, что все эти критики на Вас и неуспех "Дыма" до такой степени раздражает Вас; ей-богу,не стоит того, плюньте на все". - "Да я вовсе не раздражен, что Вы!" - и покраснел. Я перебил разговор; заговорил о домашних и личных делах, я взял шапку и как-то, совсем без намерения, к слову, высказал, что накопилось в три месяца в душе от немцев:
"Знаете ли, какие здесь плуты и мошенники встречаются. Право, черный народ здесь гораздо хуже и бесчестнее нашего, а что глупее, то в этом сомнения нет. Ну пот Вы говорите про цивилизацию; ну что сделала им цивилизация и чем они так очень-то могут перед нами похвастаться!"
Он побледнел (буквально, ничего, ничего не преувеличиваю!) и сказал мне: "Говоря так, Вы менялично обижаете. Знайте, что я здесь поселился окончательно, что я сам считаю себя за немца, а не за русского, и горжусь этим!"
Разговор Достоевского с Тургеневым довольно точно передает тогдашние тургеневские настроения, за исключением того, что, вероятно, он был менее сдержанным с обеих сторон. Так вновь, после дружеского сближения, когда Тургенев сошелся с Достоевским после его возвращения из Сибири и даже опубликовал в его журнале "Эпоха" повесть "Призраки", - наступил решительный разрыв.
Когда Тургенев узнал, что Майков показал письмо Достоевского П. И. Бартеньеву, издателю "Русского архива", он написал в этот журнал официальное письмо, в котором, между прочим, говорил: "Виделся я с Достоевским ...> всего один раз. Он высидел у меня не более часа и, облегчив свое сердце жестокою бранью против немцев, против меня и моей последней книги, удалился; я почти не имел времени и никакой охоты возражать ему: я, повторяю, обращался с ним, как с больным. Вероятно, расстроенному его воображению представились те доводы, которые он предполагал услыхать от меня, и он написал на меня свое... донесение потомству".
Но Достоевский не выдумал доводы Тургенева; тургеневская переписка подтверждает полностью его правоту. Не будем смягчать серьезную конфликтную ситуацию, которую вызвал в сознании русских писателей и общественных деятелей тургеневский Потугин, назойливый "болтун", по меткому определению Герцена. Таким ведь он объективно и представал в романе. Беда Тургенева заключалась в том, что он пытался придать потугинским словам оттенок скрытой, завуалированной проповеди и слишком обнаружил при этом своё собственное раздражение. То, что произошло с "Отцами и детьми" на родине, давало Тургеневу моральное право на обиду и раздражение. Но, прикрывая их рецептами абстрактно понимаемой всеевропейской цивилизаторской гомеопатии, он лишь усилил неприятие романа современниками, вновь отлучившими его от истинного знания и понимания того, что совершалось тогда в России.
"Мне хочется спросить у Вас: Иван Сергеевич, куда Вы девали Базарова? Вы смотрите на явления русской жизни глазами Литвинова, Вы подводите итоги с его точки зрения, Вы его делаете центром и героем романа, а ведь Литвинов это тот самый друг Аркадий Николаевич, которого Базаров безуспешно просил не говорить красиво. Чтобы осмотреться и ориентироваться, Вы становитесь на эту низкую и рыхлую муравьиную кочку, между тем как в Вашем распоряжении имеется настоящая каланча, которую Вы же сами открыли и описали", - упрекал Тургенева Д. И. Писарев. Того героя, который автору "Дыма" казался "каланчой", ехидный критик просто не приметил: в его глазах Потугин был всего лишь мухой, причем назойливой.