С ужасом Ефимович вдруг увидел, что прежде стелившийся по полу туман вдруг вздыбился волной, исказился и, превратившись в совершенно чудовищную рожу, распахнув тройную челюсть, рванул на него… и поглотил.
В себя Герман Наильевич пришёл рывком. Но глаза открывать не спешил. Тихонько пощупал руками вокруг себя и, убедившись, что лежит на постели, лишь тогда осмелился приоткрыть один глаз. Утро. Спальня. Его спальня, но…
Уже более решительно Ефимович открыл второй глаз и закрутил головой. Картина на месте. Висит, как ни в чём не бывало. И нет кровавого следа на стене. Взгляд скользнул к потолку… Лампы на месте… Нахмурившись, Герман Наильевич хотел было потереть ладонью лоб, но тут же остановился. Взглянул на чистую… чистую и неповреждённую ладонь, он откинул одеяло и с удивлением обнаружил на себе чистую пижаму. Ту же самую, в которой он… У Германа вырвался высокий, нервный, срывающийся смешок… и тут же оборвался.
Ефимович глянул на пол перед кроватью. И тапочки на месте. Там, где и должны быть… Но ведь ночью… Взгляд упёрся в пуфик, как и прежде стоящий у окна, там же, где и всегда. Лицо Германа исказила гримаса отвращения и из охрипшего, надорванного ночными воплями горла вырвался тихий, сдавленный вой, а по щекам потекли горячие, жгучие слёзы.
Пошатываясь, Герман Наильевич поднялся с кровати, привычно… его передёрнуло… сунул ноги в тёплые тапочки из овчины и, сгорбившись, поковылял к выходу из спальни. Вот… здесь он должен был удариться мизинцем о пуфик. Взгляд судорожно метнулся к стоящему в сторонке предмету мебели… а вот тут… Одной рукой утирая катящиеся слёзы, Герман приблизил лицо к картине, мягко коснулся её другой рукой… провёл пальцами там, где должен был остаться кровавый след от его ладони. Ладони, на которой сейчас даже шрама не видно. Кошмар? Не бывает таких кошмаров. Не бы-ва-ет!
Шаг за шагом Ефимович повторял свой ночной маршрут. Дошёл до лестницы, ведущей на первый этаж в гостиную. Тишина. Потоптался на месте, пытаясь высмотреть что-то на полу… не увидел. Выглянул во французское окно, ведущее на балкон, выходящий в сад, и, заметив возящегося там садовника, нахмурился. По нервам полоснуло раздраем в эмоциях, злостью, страхом и неприятием… Скатившись по лестнице едва ли не быстрее, чем сделал это ночью, Герман Наильевич выскочил на крыльцо парадного входа и замер на месте. Машины, его Бенца, не было не месте!
Мотнув головой, Ефимович зарычал и, прибавив шагу, рванул на задний двор. Там садовник наверняка занят уборкой после ночного забега хозяина дома. Улики уничтожает, тварь!
— Доброго утра, Герман Наильевич! — возящийся у клумбы с клематисами, садовник поднял в приветствии затянутую в зелёную перчатку руку. Зелёную! Ефимовича передёрнуло.
— Доброе, — процедил он, хмуро глядя на довольного жизнью работника… но, моргнув, обвёл взглядом сад и умолк. Следов ночного забега не наблюдалось. Ну-у, допустим, клумбы поправить много времени не нужно… Но светильники? Ефимович точно помнил, что расколотил не меньше десятка круглых матово-белых плафонов, пока бегал в ночи от зубастых теней! Хоть какие-то осколки должны были остаться. Но их нет… Значит, всё же сон? Мотнув головой, хозяин дома попытался выдавить из себя улыбку. — А что, Радо, ты мой Бенц не видел?
— Как это, «не видел»? — пожал плечами тот и, утерев с лица пот, упёрся локтем в воткнутую рядом лопату, после чего извлёк из нагрудного кармана комбинезона трубку и кисет и принялся с чувством, толком и расстановкой набивать её духмяным табаком. Умяв большим пальцем порцию табака в чашке, садовник стрельнул взглядом в сторону хозяина дома, уже закипавшего от злости, и, запалив трубку, с причмокиванием втянул в себя первую, самую острую порцию дыма. — Вы же сами велели сегодня утром отогнать вашего красавца в мастерскую на обслуживание…
— Я… велел? — от неожиданности Герман Наильевич моргнул. И вспомнил. Действительно, вчера вечером говорил об этом садовнику, и тот… обещал. Обещал же?
— А то! Обещал и сделал, — медленно кивнул тот, глядя на собеседника из-под густых нависающих бровей, седых… Седых? Радо же всего тридцать лет! Или… Да нет, точно. Не было у него никакой седины.
— Что, плохо тебе, Герман Наильевич? — незнакомым тоном вдруг спросил садовник, выпуская изо рта облако дыма… зелёного, фосфоресцирующего дыма. — Так ты не журись. Излей душу, глядишь, и жить легче станет, а?
— Я-а… — Герман захрипел, задёргался, хватая себя за ворот пижамы, словно тот давил его, не давал дышать…
— Ну, извини, перестарался с машинкой. Но исправил же… — пожал плечами собеседник Ефимовича. — Завтра доставят обратно твой тарантас. Вопрос только в одном: нужен ли он тебе ещё будет, или как?