Он вернулся на родину четыре года тому назад с дипломом Нантерского университета. Возвращаться ему не очень хотелось, по сравнению с Парижем Дублин выглядел большой деревней. Родной город показался Шону скучным и провинциальным, каким-то унылым скоплением запущенных зданий, которое даже мэр сравнивал со второсортной скотобойней. Он знал, что его отец, работавший шофером такси, посадив в аэропорту иностранных клиентов, вез их кружным путем. Не для того, чтобы больше заработать, а чтобы не показывать им те трущобы, в которые превратился район в северной части города. Некоторые даже говорили, что туристам нужно выдавать специальные шоры. Хотя, впрочем, каким туристам? Иногда Шон сталкивался с ними; как правило, это были подвыпившие скандинавы, шатающиеся по пабам, литераторы, приехавшие пройтись по следам Леопольда Блума, поклонники «U2», разрисовывающие из баллончиков стены на Уиндмилл-лейн, и американцы, приехавшие с родословной в кармане. Туризм в Дублине был совсем не того уровня, что в Париже, где даже выпить бургундского или купить сумочку – это уже настоящее событие. Чем мог похвастаться Дублин, кроме Уотерфордского хрусталя, темного пива и длинного списка умерших писателей? Да почти ничем, говорил себе Шон, мечтавший вновь вернуться на Большие бульвары.
И все же что-то начинало меняться. Скоро и Шон расслышал рык кельтского тигра, как стали теперь называть ирландскую экономику. Тигр был голодный и рос не по дням, а по часам; напичканный гормонами благодаря финансовой помощи ЕЭС, он тучнел и набирался сил. На арену вышли ведущие мировые финансовые институты вкупе с компаниями «Хьюлетт-Паккард», «Интел» и «Ай-би-эм» и в кратчайшие сроки устроили в Дублине настоящий цирк космополитического масштаба. Журнал «Форчун» поставил Дублин на первое место среди самых привлекательных для бизнеса городов, и перемены посыпались как из рога изобилия, их было так много, что за ними уже не поспевали ни Дублинская корпорация, ни банки, ни городское планирование, ни даже само правительство. Старинные средневековые улицы и набережные реки Лиффи, пробужденные от векового сна, оделись в стекло на стальных каркасах. Складские здания превратились в торговые центры, лавки, торговавшие безделушками, – в ночные клубы, а в церкви Сент-Эндрюс, число прихожан которой к тому моменту сократилось до пяти человек, расположилось бюро туристической информации. Темпл-Бар, ставший чуть ли не трущобой, возродился в качестве нового культурного центра – места, где тусовались завсегдатаи ночных клубов, творческая интеллигенция, международная техническая элита и компании веселящихся англичан. Пресса, захлебываясь от восторга, провозгласила Дублин самым привлекательным центром туризма девяностых годов. В этом городе, дескать, есть все, чего только можно пожелать, кроме разве что стабильного климата. Число туристов подскочило до таких головокружительных цифр, что теперь, пожалуй, местным жителям впору было обзаводиться шорами. За тонированными стеклами вновь возведенных зданий самое молодое из всех европейских стран население трудилось не покладая рук, отвечая на звонки размножающихся, как кролики, мобильников и бесконечные послания электронной почты. Рык кельтского тигра звучал все громче, сотрясая барабанные перепонки американцев и японцев, которые устремлялись на остров с новыми строительными кубиками. Работы хватало всем, даже с избытком; каждый понедельник из Холихеда на пароме «Стена» приезжали на работу электрики, трубопрокладчики и столяры, которых называли «валлийским хором». Среди этого хора можно было расслышать единичные голоса, которые шепотом говорили о том, что народ полностью переменился, что появилось новое поколение индивидуалистов, для которого такие слова, как голод и нищета, отошли в область преданий. Однако к этим голосам мало кто прислушивался, пока жители частоколом громоздили над городским горизонтом подъемные краны. На смену векам униженности пришло время, когда они могли наконец позволить себе самодовольную ухмылку и, между прочим, солнечные очки от Ива Сен-Лорана. Скромно и застенчиво вело себя по-прежнему только солнце.