и быстро углубился в поле. Шульц отдал Бауму честь, переводчик демонстративно вздёрнул нос, а Траурихлиген выплюнул скупое “Хай” на его уставное “Хайль Гитлер”.
-Герр группенфюрер, мои разведчики вернулись! – громко доложил майор Баум, хлопнув каблуками своих сапог, которые были коричневы от грязи.
-И что? – Эрих Траурихлиген поднял правую бровь, наградив Баума скептическим взглядом. Как и всегда, он был уверен в победе, потому как из каждого своего боя вышел победителем.
-Город хорошо укреплён, к нему стянуты войска! – сообщил Баум, избегая топтаться и опускать глаза. – Русские готовы к обороне, – он сделал вывод, но тут же понял, что поспешно – Траурихлиген свирепо сдвинул брови, резанув воздух стеком и сурово рыкнул, сделав к Бауму один устрашающий шаг:
-Я тоже готов! Вот! – с демонической улыбкой заявил он и сдёрнул брезент.
– “Брахмаширас”! – выдохнул Баум с долей ужаса: его ночная догадка оказалась верна. – Вы уверены, что он готов к бою?
-А вы разве не были в Венгрии? – уничтожающе-ехидно осведомился Эрих Траурихлиген, постукивая стеком по своей ладони, затянутой в чёрную кожаную перчатку. – По-моему, я уже достаточно испытал его на этом... городишке... как он там назывался?
Майор Баум заглох и невольно содрогнулся. Да, он был в этом малюсеньком городке с черепичными крышами и узенькими улочками, жители которого отказались сложить оружие и сдаться добровольно. Он тогда ещё не верил в жуткую силу странного паука, который казался ему нелепым и даже смешным по сравнению с ординарными танками и САУ. Он убедился в том, что ни один танк никогда не сравнится с Траурихлигеновским “брахмаширасом” лишь тогда, когда генерал приказал всем солдатам срочно покинуть городок. А потом – вывел “паука” на пригорок и дал один-единственный ужасающий залп, после которого от городка остались лишь стеклянные поля и, почти что, вулканический пепел. Баум был суеверен и достаточно тёмен – подумал, что “паук” плюётся адским огнём, и Траурихлиген взял его из ада, продав свою душу сатане. Испугавшись ада, сатаны и всего, что связано с этим, майор Баум срочно решил перевестись... куда-нибудь, подальше от чудищ пекла... Но Эрих Траурихлиген тихо отвёл его в сторонку. Где ненавязчиво пригрозил казнью на колу – не за трусость, не за предательство какое-нибудь, а за то, что он узнал его тайну... И тогда, стоя там, на леденящих кровь руинах, среди адского стекла и человеческих костей, майор Баум осознал: его обычная жизнь перечёркнута не только войной, он влип в куда более страшную историю, став рабом Эриха Траурихлигена...
-Ну, Баум, что же вы думаете насчёт “брахмашираса”?? – не отставал Траурихлиген, и его суровый голос вырвал майора из пучины страха и апатии, в которую тот невольно погружался всякий раз, когда речь шла о дьявольском “пауке”.
-Я... думаю... можно обойтись... – глупо проклекотал Баум, отрешённо топчась в грязи... – Наше вооружение намного лучше, чем железки иванов...
-Вы же сами сказали, что русские готовы к обороне! – напомнил Траурихлиген ещё ехиднее, замахнувшись стеком, и Баум предусмотрительно отошёл, чтобы генерал не попал ему в глаз. – Или хотите пулю получить?? Мы уже не в том веке живём, чтобы танки подрывать гранатами! Так что, Баум, готовьтесь к победе!
-Яволь... – Баум ответил по уставу, потому как не имел права отвечать начальнику по-другому.
-Но мы всё-таки, устроим отчётное нападение – для галочки! – выплюнул Траурихлиген, остановившись перед своей машиной. – Чтобы Фогель подсчитал патроны, раненых убитых, написал отчёт... Что это за бой, в котором никто не пострадал?? Баум, вам задание: заставьте Носяру собирать местных дикарей на открытом месте, а я подъеду через полчаса!
-Яволь! – Баум отчеканил это уставное слово и по-уставному развернулся, хлопнув каблуками. Он выполнит приказ, потому что это приказ старшего по званию, его почти не волнует, что Траурихлиген соберёт людей лишь для того, чтобы пристрелять свой “брахмаширас”...
Майор Баум боялся Эриха Траурихлигена не только из-за того, что он имел “брахмаширас”. Про Траурихлигена ходили разные слухи: что он вроде как тамплиер, и некромант, оборотень и инквизитор в одном лице... Но Баум знал: Эрих Траурихлиген – ловкий махинатор, умеющий давить на психику, и майор даже сомневался, действительно ли он принадлежит к древнему баварскому роду графов Краузе-Траурихлигенов, или это всего лишь ещё один его способ давить на психику??
-Баум, вы что, спите?? – этот громкий вопрос вырвал Баума из пучины мрачных мыслей, вернув сюда, на страшное поле, под промозглое небо, с которого срывался мелкий моросящий дождик. Капельки неприятно стучали по клеёнчатому чехлу-дождевику на фуражке Баума, словно по мозгам стучали.
-Никак нет! – поспешил отчитаться Баум, потому как вопрос задал Траурихлиген.
-Не торчите – идите в деревню и поторопите Носяру! – приказал ему Траурихлиген, и Баум тут же ответил “Яволь” и проворно побежал к деревне.
-Шульц, подать мне машину! – Баум слышал, как Траурихлиген напрягает адъютанта, а потом услышал и шаги Шульца, как тот потрусил туда, где поодаль от “брахмашираса” дожидался генеральский кортеж из трёх машин.
***
Майор Баум выполнял приказ – попав в эту нищую деревушку он первым делом обнаружил начальника полиции Носяру. Его полицаи уже повыгоняли несчастных селян из хат, и они стояли по двое в неровном строю, босиком на раскисающей грунтовой дороге, мокли под дождиком и мёрзли под прицелом автоматов. У Баума переводчика не водилось, но он не имел права выдавать, что владеет русским языком почти так же хорошо, как и Траурихлиген. Поэтому он притворился.
-Носяр! – рявкнул он начальнику полиции, стараясь крякать так же, как генеральский переводчик. – Ви есть вести дикарь на площадь! Где тут есть площадь??
Деревню Чижи хотели сделать частью большого колхоза, и тут недавно появилась площадь – на самой окраине, почти по над лесом, где раньше не было ничего, коммунисты построили довлеющее здание, которое обозвали сельсоветом, а вокруг него сотворили площадь – солидное пространство выложили плиткой и поставили посреди него постамент, на который водрузили бюст Ленина. Это место стали называть “Площадь Ленина”, а в сельсовете пообещали посадить некоего председателя, которого так и не посадили. Сельсовет пустовал, оставаясь ненужной холодной глыбой, а вот площадь Ленина пригодится – Носяро поведёт туда немца Баума.
-А, там, на окраине, – проскрежетал Носяро, показывая длинным пальцем в сторону этой самой площади, где над низкими хатами высился сельсовет. – Прошу, пан хозяин!
-Это есть хорошо! – прокрякал Баум, ёжась в мокром дождевике. – Вести дикарь на площадь!
-Да, пан хозяин! – согласился с ним Носяро и принялся лаять на своих полицаев, заставляя их гнать людей к площади.
Полицаи, рыча проклятия, погнали селян, заставляя шагать на погибель, и Бауму стало их по-человечески жалко. Ярым нацистом он не был – пошёл в СС только из-за высокого жалования и привилегий, потому что девушка, за которой он пытался ухаживать, отвергла его, посчитав, что Баум беден и не сможет её содержать. Расположение девушки он так и не заслужил: явился к ней в мундире, а она заявила, что “дубоголовый солдафон” ей тоже не нужен – нужен видный учёный или аристократ – после чего навсегда исчезла из его жизни. Баум погоревал и ушёл на войну решив, что будет женат на Германии.
Двигаясь к площади, Баум старался невозмутимо маршировать впереди, как хозяин жизни, хотя по-настоящему – не хотел смотреть на полуодетых людей, которых вышвырнули из тёплых постелей под дождь и заставили топать, вместо того, чтобы мирно спать.
Площадь Ленина в Чижах была вроде “чёртова места” – люди негласно прокляли её и никогда не ходили туда несмотря на высеянные коммунистами аккуратные клумбы и поставленные скамейки. Шагая туда под конвоем проклятых предателей, люди всё больше убеждались в том, что “площадь Ленина” была дана им дьяволом для того, чтобы фашисты расстреляли там их всех. За неровным строем людей немцы везли на подводе огромный прожектор, который работал от генератора, а когда добрались до площади – выгрузили его вчетвером и установили перед постаментом, подключая. Люди охали, плакали, баба Параска ругалась как сапожник, а Катерина – прижимала к себе маленькую дочку, которую она успела укутать в старый тулупчик. Все они толпились на проклятой площади, топчась на мокрых плитках, в холодных лужах.
-В строй, собаки! – рявкнул старший Носярин племянник, по имени Авдей, и сурово пихнул автоматом бабу Параску, едва с ног её не свалив.
-Та, чёрт с тобой! – отгавкнулась баба Параска. – Шоб тебя, ирод, гром побил!
-Ты мне полай! – гнусный Авдей поднял немецкий автомат, но наткнулся на убийственный взгляд Носяры: немцы приказали не стрелять. – Чёртовы колоды... – ругнулся Авдей, нехотя убрав оружие. – Потом прикончу старую ведьму...
У селян не было выбора, они построились перед страшным бюстом, а немцы включили огромный прожектор, ослепив их дьявольским светом. Бедняги зажмурились, перепугавшись, а потом – откуда-то явился жирный обер-лейтенант, лопая что-то, что спёр из чьей-то хаты и рявкнул сытым голосом:
-Ахтунг!
Люди замерли, затихли – только маленькая дочка Катерины, Аленка, жалобно плакала, уткнув личико в её юбку.
-Всё будет хорошо... – тихонько шептала Катерина белыми от ужаса и холода губами.
Да, будет, ведь её муж, Федор – он партизан, и партизаны их обязательно спасут от фашистов...
-Ахтунг! – повторил обер-лейтенант, откусывая куски...
Невменяемая от страха баба Параска осознала, что толстяк стащил её сало, хорошенько припрятанное для партизан, и жрёт, его, чавкая.
-Ах ты ж хрячье рыло! – закричала она скрипучим голосом и вырвалась из строя, вцепившись в фашиста, расцарапывая его рожу ногтями.
Обер-лейтенант был выведен из себя, до белого каления дошёл, буквально. Швырнув бабу Параску в коммунистическую клумбу, он сдёрнул с плеча МР-38 и нажал на курок, пустив в неё короткую плотную очередь. Застреленная, баба Параска перестала барахтаться и затихла. И только тогда обер-лейтенант расслабился, сняв проклятый стресс. Вокруг повисла зловещая тишина, только Параскина сестра Светлана тихо всхлипывала, задёргивая сопли своим длинным острым носом.
А потом, расшвыривая колёсами грязную воду из луж, подъехали три автомобиля. Два кюбельвагена “Опель”, крытые брезентом – первый и последний из трёх, а посередине – “Мерседес” чёрного цвета, зловеще блестящий в лучах прожектора. На дверцах “Мерседеса” золотом сверкали орлы, на крыльях стояли флажки-вымпелы командования СС. Обер-лейтенант не успел спрятаться, и грязная вода из-под колёс “Мерседеса” полетела на его мундир. Кортеж остановился, автомобили заглушили моторы, и с переднего сиденья “Мерседеса” скатился кургузый немец Шульц, кутаясь в свой дождевик. Увидав его, чёрного, как дьявол, люди испугались так, что сбились в кучу, прижимаясь друг к другу. Полицаи отгоняли их, возвращая толпе вид строя, а люди плакали... Спешно оббежав машину, Шульц распахнул заднюю дверцу и отодвинулся, вытянувшись. Его красноватое от алкоголя лицо тоже отражало страх – он боялся своего начальника, который, не спеша и солидно вышел из автомобиля, постоял немного, выпрямившись и гордо вскинув свою страшную голову, оглядывая сникших от ужаса людей. Для них этот страшный человек со стеком казался самим сатаной, который вылез из пекла, чтобы утащить их всех туда, где всё горит адским пламенем... За сатаной неуклюже выкатился переводчик и тоже приосанился, купаясь в лучах тёмной славы своего начальника.
Люди отпрянули назад, когда Эрих Траурихлиген сделал шаг в их сторону, а полицаи и фашисты стояли, вытянувшись, как одинаковые манекены.
Партизан Федор пришёл этой ночью в Чижи – навестить свою семью, и вместе с ним пришли Грыць и Петро, самовольно отлучившись из отряда. Они думали, что побудут здесь всего пару часиков, и никто не заметит, что их нет. Идя в деревню, они даже не подозревали, как жестоко ошибаются. Поняли, что что-то не так только тогда, когда добрались до площади Ленина и увидели страшный свет немецкого прожектора, автомобили, полицаев и самих фашистов. Кровь застыла в жилах Федора: Чижи оккупированы, и его семье грозит смерть... Испугался и Грыць: в Чижах осталась его непутёвая мамка...
-Ховаймось! – это шепнул Петро, потащив товарищей в тень пустого сельсовета. – Чого выпетрились?
Петро залёг прямо на мокрую землю и пополз к сельсовету по-пластунски, чтобы не быть замеченными, Грыць и Федор тоже поползли и притаились под сыроватой стеной. Федор осторожненько, чтобы не быть замеченным, высунул одни только глаза и взглянул на постылую “площадь Ленина”. Его поразил страх, но Федор отринул его, ощутив, что обязан спасти жену и дочь.
-Краузе... – прошептал над ухом Петро, тоже выглянув и тут же спрятавшись.
-Чего? – не понял Федор, потому что Петро очень шепеляво прошептал.
-Эрих Колосажатель, «немецкий дьявол», – зловеще пояснил Петро, мысленно хороня несчастных замёрзших и промокших селян. – Зараз усех на кол повысажуе и капут...
Враги не замечали партизан в густой тени, к тому же, они были заняты своими делами. Майор Баум посторонился, когда приехал Эрих Траурихлиген – ему совсем не нравились эти жуткие казни, которые тот устраивал, и Баум предпочитал стоять в сторонке.
-Хайль Гитлер, герр майор... – некто прошелестел над его ухом, Баум обернулся и увидел солдата. Тот тянулся, поднимая одну руку, а второй протягивал Бауму какой-то белый конверт.
-Что это? – осведомился Баум, удивившись.
-Письмо для герра группенфюрера, – негромко пояснил солдат и, отдав Бауму конверт, поспешил испариться.
Баум был недоволен: какой, однако, ушлый солдат, переложил на него ответственность, а сам пошёл гулять... Придётся майору набираться храбрости и отдавать конверт Траурихлигену сейчас, когда генерал занят селянами, иначе Траурихлиген обзовёт его слизнем и накажет за то, что промедлил. Выдохнув лишний воздух, майор нашёл свою храбрость и подошёл к Траурихлигену, протягивая конверт.
-Чего вам, Баум? – Траурихлиген сдвинул брови, обернувшись, а Баум, стоя вперёд конвертом, лаконично пояснил:
-Вам письмо...
-Ну, надо же... – буркнул Траурихлиген, отняв у него конверт, разорвав его и вытащив бумагу. – Из Берлина... И чего им нужно, чёрт?..
Траурихлиген принялся читать, а Баум со страхом замечал, как всё больше мрачнеет, скалится, рычит...
-Вот, чёрт... – пробурчал Траурихлиген, понимая, что весь его план сейчас сорвётся и полетит козлу под хвост из-за одного этого письма. – Господин Гитлер пишет нам, что мы должны не нападать на Еленовские Карьеры, а сидеть и ждать танки Клейста... – прошипел он, свирепо топая правой ногой.
Люди в нестройном ряду охали, пугаясь его злобного оскала. Они не понимали ни словечка из того, что он шипел и рычал широкому Бауму, однако догадывались, что ничего хорошего ждать им не следует. Сыренькая морось превратилась в неприятный дождик, насквозь промачивая их плохонькие одёжки.
-Но вы прекрасно знаете, как мне нужен этот город! А пока мы будем хлопать ушами, дожидаясь уважаемого Клейста – они успеют заминировать подступы, и мы сдуем к чёрту! К тому же, Клейст – это вермахт, чужие люди, я не смогу использовать “брахмаширас”! – Траурихлиген продолжал шипеть и рычать, изминая проклятое письмо в кулаке. – И посему мы считаем, что письмо до нас не дошло! – постановил он, окончательно смяв бумагу в шар и выкинув себе под ноги, на раскисающую от дождика землю.
Баум разинул рот, собравшись что-то пикнуть, но Траурихлиген замахнулся на него кулаком. Замолкнув, майор попятился, опасаясь попасть под кулак, и тут же столкнулся с кем-то, кто тихонько подкрался сзади. Не ожидав, Баум несолидно вздрогнул, рывком обернулся и увидел Фогеля, который зонта так же не имел и кутался в дождевик.
-А, это вы... – пробормотал Баум, посторонившись.
-Мне нужно доложить... – раздражённо проворчал ему Фогель и тут же вытянулся, отдавая честь генералу, потому как заметил, что последний сверлит его суровым глазом.
-Блиндаж готов! – громко отчеканил Фогель, хлопнув каблуками сапог.
-А, Фогель! – Траурихлиген растянул довольную улыбку, после чего сдвинул брови и сурово потребовал:
-Вы посчитали, сколько деревьев они срубили?
-Так точно! – поспешил рапортовать Фогель и полез в карман кителя за своим безупречным блокнотом, наполненным безукоризненными подсчётами, выполненными каллиграфическими цифрами. Траурихлиген наблюдал за ним, ухмыляясь, а потом осведомился ехидным голосом:
-Вы хоть понимаете, что это шутка была?
-А... – Фогель застыл со своим блокнотом в правой руке, куда он скрупулёзно занёс всё, что посчитал нужным, в том числе и количество срубленных селянами деревьев.
-Бэ, – вздохнул Траурихлиген, посмотрев на свои золотые швейцарские часы. – Вам не помешало бы чувство юмора... А то загнётесь со своими цифрами!
-Яволь... – Фогель другого ответа не нашёл, и решил ответить по уставу.
Селяне всё ещё оставались в строю – топтались, ёжась от холода, кто-то плакал, кто-то кашлял...
-Носяро, Vertreiben Sie sie f?r den Gott (разгоните их, ради бога)... – устало вздохнул Траурихлиген, повернув голову, увидав этих собранных людей и решив, что они ему уже не нужны. Он испытает машину в бою – так гораздо интереснее, чем стрелять в этих полудиких букашек, которые от страха и ужаса едва держались на ногах.
-А? – Евстратий Носяро только вытаращился, потому как не знал немецкого языка...
-Переводи, чего торчишь?? – Траурихлиген напал на самодовольного переводчика, и тот выскочил из-за его спины, преодолев брезгливость перед Носярой.
-Носяр есть прогнать местный дикарь! – поспешил выслужиться переводчик и, пропищав эти слова, по-солдатски вытянулся в своём гражданском плаще.
-Пошли вон! – Носяро сдвинул тараканьи рыжие брови и принялся злобно рявкать, подгоняя тех, кто медленно полз, своими кулаками.
Люди, охая от страха, принялись расходиться, удаляясь из-под прицела носяриных полицаев. Вроде бы, кошмар закончился, им можно будет вернуться в дома, немцы погасили страшный прожектор, вернув промозглые сумерки, и, кажется, собрались уходить. Катерина, ёжась от холода, поплелась с площади прочь, чтобы вернуться домой. Рядом с ней плелась её заплаканная дочь, чуть поодаль хромал старый дед Кирилл... а ещё поодаль – шагала на длинных ногах Параскина сестра Светлана.
Эрих Траурихлиген всё топтался, размышляя, а около него топтались и его фашисты, полицаи пинками подгоняли людей.
Партизаны всё сидели за сельсоветом, потому что их было слишком мало для того, чтобы нападать на врагов – фашистов больше, они их переловят, а то и перестреляют...
В Федоре поднималась ярость: Авдей наградил пинком его Катерину, Носяро тут ухмыляется, фрицы прохаживаются, а виноват во всём этот Траурихлиген – мерзавец, который отвратительно скалится, стоя прямо здесь, у него на глазах. Фёдор не выдержал напряжения – не помня себя, он выпрыгнул из спасительной тени, побежал туда, где была для него только смерть.
-Стой... Назад... – шипели ему в след Петро и Грыць, напуганные безрассудностью товарища, но Федор не слышал их, не слушал... Какое может быть “назад”, когда впереди – убийца людей??
-Получай, гад! – Федор схватил автомат и принялся стрелять очередями вперёд себя, где стоял его жуткий враг.
Люди панически закричали, услыхав хлопки выстрелов, решили, что пули летят в них и принялись снова разбегаться, толкая полицаев и даже затоптав одного.
Траурихлиген скрылся за постаментом, с которого ещё не успели сбросить бюст Ленина, вскинул “люггер” и выстрелил всего один раз, пробив партизану лодыжку. Он мог бы застрелить его, но не стал – партизан должен умирать на колу, в назидание другим партизанам. Подстреленный, Федор шлёпнулся в грязь, уронив автомат, а вокруг него шлёпали босые ноги убегающих селян. Он бы вскочил и стрелял дальше, но боль в пробитой лодыжке не давала пошевелить ногой, и тут у его носа установились два сапога. Федор поднял голову и понял, что его попытки убить чудовище оказались бесполезны, он промазал, страшный генерал жив, и теперь возвышается перед ним, прожигая своим дьявольским взглядом. С высоких небес падали капли, и волосы Федора были мокры, свисали на лицо...
-Носяро, was ist das ?? – заревел Траурихлиген страшным голосом, кивая пистолетом в сторону стоящего на коленях Федора.
Евстратий Носяро был ни жив, ни мёртв – прятался за спинами своих полицаев. Хоть он и не понимал по-немецки – он догадывался, что Траурихлиген спрашивает про Федора.
-Эт-то, хозяин, партизан... – промямлил Носяро, зная: партизан будет казнён на колу, и он сам, возможно, тоже будет так же казнён, потому что не смог обеспечить безопасность генерала.
-Дас ист парти́зан! – переводчик из-за чужого забора перевёл неуклюжие слова Носяры. Он пока не решался покидать своего укрытия и вытаптывал астры убитой бабы Параски, меся её грядку крокодиловыми туфлями.
-Парти́зан! – повторил за ним жирный обер-лейтенант и даже выронил в грязь чужое сало.
– Die Ordnung! (порядок!) – Траурихлиген решил, что обер-лейтенант его позорит, и выстрелил из “люггера” ему под ноги.
Обер-лейтенант пискляво ойкнул, подпрыгнув, и отполз куда-то в темноту, чтобы больше не показываться генералу и не быть пристреленным ни за грош.
Фёдор оставался на месте – с простреленной лодыжкой он не мог никуда деться, и смотрел в размокающую землю, не чувствуя ничего, кроме безнадёжной слабости и стыда перед Катериной за то, что не защитил её от чудища.
– Wenn nicht dieser Brief – ich dich einfach erschossen h?tte!(если бы не это письмо – я бы тебя просто пристрелил!) – рявкнул Траурихлиген, резко подняв подбородок Федора стеком, чтобы тот смотрел не в землю, а ему в глаза.
Бедный Федор немецкого языка не знал, он по инерции смотрел в эти горящие адской злобой глаза, и ему казалось, что оскаленное чудовище просто рычит. Он бы плюнул в его звериную рожу, но он боялся, что фашист обидит Катерину.
-Феденька! – Катерина не выдержала этого ужаса, сорвалась с места, отпихнув солдата, который пытался конвоировать её в строй и побежала к Федору, шлёпая по грязи босыми ногами. Пихнув Траурихлигена плечом, она обняла Федора за шею, упала в грязь рядом с ним и разрыдалась, не помня себя от горя и страха. Если фашист решит убить её мужа – пускай убивает и её!
-Чтоб ты сдох, лешак окаянный! – выплюнула она, подняв заплаканные глаза и увидав над собой серых фашистских солдат, которые по велению своего генерала тут же отпихнули её от Федора, схватив последнего под руки и потащили куда-то...
– Beiden auf den Pfahl!(обоих на кол!) – выплюнул Эрих Траурихлиген, заставив вздрогнуть даже Баума и Фогеля. – Und ich werde immerhin jetzt den Apparat erproben! Diese Ratten auf die Stelle zu sammeln, und, wer laufen wird, – zu erschiessen! Lass erkennen, wie die R?uber zu zuschicken!! (И я всё-таки сейчас испытаю аппарат! Собрать этих крыс на место, а тех, кто будет бежать – расстрелять! Пускай узнают, как натравливать своих разбойников!)
-Герр группенфюрер садить на коль!! – разрывался переводчик, донося до преступника приговор.
А солдаты ловили селян, которые от ужаса начали панически разбегаться, сталкивая их обратно, в строй, под прожектор, а тех, кто попытался сбежать к лесу – безжалостно расстреливали, поливая очередями из автоматов. Люди падали, умирая, заливая кровью плитки и клумбы, а Федор плакал, понимая, что сам в этом виноват. Если бы он не выскочил – не разозлил бы дьявола, и ничего бы не случилось...
Грыць и Петро не смели показаться из темноты, с ужасом осознав, что Федор совершил непростительную глупость, выскочив. Они прижимались к новым стенам сельсовета, которые ещё пахли свежим цементом, и Петро тихо шепнул Грыцю на ушко:
-Бежим, Грыць, до батьки... Може успеем ещё...
-Ага, – Грыць был растерян, машинально кивнул и так же машинально выскользнул из тени и побежал за Петром через чей-то чужой огород к лесной опушке.
– Wessen stehst du ab – befiehl die Pf?hle, zu hobeln! (Чего торчишь – прикажи колья строгать!) – Траурихлиген набросился на обер-лейтенанта, а тот аж сало уронил – так побежал, гоня солдат к опушке леса, за нетолстыми деревьями. Баум и Фогель спрятались за передний кюбельваген, Шульц и переводчик – за задний. Сейчас лучше не попадаться на глаза Траурихлигену – он настолько зол, что может “наградить” колом и их тоже, за компанию с разбойниками. Солдаты уже бежали со свежевыструганными кольями, другие солдаты растащили Катерину и Федора в разные стороны. Катерину швырнули в одну лужу и взяли на мушку, а Федора – в другую, и тоже взяли на мушку.
-Прости... – шептал Федор, а Катерина рыдала.
Селяне топтались под прожектором, понимая, что это их последние минуты. Один только дед Кирилл, переживший революцию, первую мировую и гражданскую войну, стоял ровно, не показывая страха, да старообрядница бабка Анисья поддерживала полуобморочную тётку Светлану.
-Беги, Катерина! – крикнул Федор, когда здоровенный оскаленный фашист поднёс к нему кол. – Береги дочь!
Катерина, не помня себя, подскочила из лужи, припустила, куда глаза глядят, но тут же была жёстко поймана за руку. Её схватили с такой силой, что показалось, как рука отрывается. Катерина закричала, в ужасе повернув лицо к тому, кто её схватил и застыла...
– R?ckw?rts! (Назад!) – чудовище заревело и со страшной силой швырнуло бедняжку на землю, больно ударив.
Швырнув Катерину, Траурихлиген зарычал на солдат, подгоняя их, а те кажется, специально едва ползали, потому что боялись посадить разбойника на кол. Солдаты зашевелились, а Траурихлиген подошёл к своему “Мерседесу”, чтобы сесть в него и ехать к полю за “брахмаширасом”.
-Чдовище! – закричала ему в след бабка Анисья, грозя кулаком. – Господь тебя покарает, палач!
– Du h?rst, die Alte (Слышишь, бабка